Одержимость

      Покои Антиноя были залиты тёплым, дрожащим светом факелов. Пламя колыхалось от малейшего движения ветра из распахнутого окна, и тени, словно живые, скользили по стенам, грубым орнаментам и узорам ковра на полу. Посередине комнаты стояла широкая кровать, на которой лежала густая, ещё пахнущая зверем шкура — тёмная, мягкая, с тяжёлым ворсом, в котором тонул оранжевый свет от огня. Воздух был густ от дыма и смолы, от вина и чего-то ещё более напряжённого, почти ощутимого. Оно оседало в помещении грузной тучей, своей тяжестью обрушиваясь на плечи. Эвримах стоял у стола, лениво перекатывая в пальцах бронзовый кубок. Он улыбался уголком губ, а глаза его насмешливо сузились полумесяцами. Он не поднимал своих глаз на Антиноя, сидящего на стуле в другом конце покоев, продолжая изучать содержимое своего кубка. Для Эвримаха всё происходящее было ничем иным, кроме как попытки докопаться до истины, и Антиной это понимал. Понимал, что Эвримах внезапно явился у него на пороге, потому что внутрь закрались новые сомнения, новые слухи. Эвримах пришел его проверить. Когда он прошел в покои Антиноя, его взгляд скользнул по комнате — по ложу, по столу, по открытому окну. Он задержался на смятой ткани покрывала на долю секунды дольше, чем следовало. Антиной это заметил. — Поздно для разговоров, — произнёс Антиной, не предлагая ему сесть. — Поздно — значит, без свидетелей, — мягко ответил Эвримах. Антиной наблюдал за ним исподлобья. Эвримах не ревнивец и не безумец вроде прочих женихов Пенелопы... Ему не нужна была эта женщина — ему нужна была власть. А власть рождалась из слабостей других. Какими бы “близкими” друг для друга не были бы Антиной и Эвримах, суровую реальность невозможно избежать. Под крышей этого дворца, даже они были в первую очередь соперниками за трон. Единственные, чьи глаза не ослепила мнимая власть, эгоизм и чревоугодие. Но это не означало то, что они не будут пытаться бороться за то, чтобы именно им досталось то, зачем они все тут явились. Их способы отличаются от обычных, даже они сами — Антиной и Эвримах — отличались. Да, Антиной и Эвримах ведут одну и ту же войну, однако делали они это по-разному. Антиной не умел прятаться. Да и не хотел. Он ходил по коридорам итакийского дворца так, словно уже владел им. Будто весь остров уже был в его руках, а сам он взошел на престол. Люди оборачивались на него раньше, чем осознавали то, что именно привлекло их внимание к статному, высокому сыну Евпейта, одному из главных старейшин Итаки. Антиной смеялся громко, разговаривал резко, с вызовом, чтобы каждый слышал его. Слышал и боялся. Знал, что он тот, кто может предоставить каждому услышавшему его кусочек от того, что принадлежало Антиною. Однако, злился он ещё громче. Его гнев вспыхивал, как адский огонь, пожирающий всё вокруг. Огонь внутри Антиноя раскрывал о нём даже то, что следовало бы оставить в тени. Но за ним все равно шли. Всегда. Не потому что Антиной был самым разумным. А потому что он был самым живым. Самым ярким. Его слова обжигали, наполнялись сами по себе огнём, который Антиной уверенно вселял в сердца других людей. Он приказывал — и это звучало как естественный ход вещей. В нём было что-то дьявольски притягательное: люди чувствовали силу и склонялись к ней, даже когда понимали, что эта сила может их и погубить. Эвримах же почти никогда не повышал голоса. Он стоял чуть позади Антиноя. Слушал его. Улыбался мягко, будто соглашался со всеми его словами сразу. Если Антиной толкал вперёд, Эвримах подталкивал сбоку — так незаметно, что человек думал, будто сам сделал шаг. Эвримах говорил тихо, и только когда ему дадут право говорить. Когда придут к нему за советом. Только когда Антиной бросает на него короткий взгляд через плечо — Эвримах понимает, что можно вмешаться. Он умел казаться благоразумным, почти примирительным. Когда Антиной вспыхивал, Эвримах тушил его огонь. Устранял все последствия, оставленные нравом Антиноя. Если Антиной угрожал, то Эвримах убеждал. Антиной вёл за собой толпу — открыто, смело, почти с вызовом богам. Его игры видел каждый, потому что он играл при свете, на глазах у всех. Эвримах же играл в его тени, где-то за его спиной. Там, где ни одна живая душа не увидит его. За громким, ярким мужчиной, приковывающий взгляды всей толпы. Они никогда не делал первые шаги, позволяя Антиною вести игру так, как хочет сам он. Из каждого действия Антиноя Эвримах мог найти выгоду для их общего союза, и для себя самого. Эвримах никогда не начинал первым диалог. Никогда не перечил словам Антиноя. Однако... — Дворец стал странным, — начинает говорить он. — Слишком много.... перемен. Антиной никак не реагирует на эти слова. В это же время Эвримах подходит ближе к факелу. Свет пламени касается его лица, а на самом дне темных зрачков можно было разглядеть пляшущие искры огня. — Телемах изменился, — произносит Эвримах наконец. Телемах. Произнесённое вслух имя молодого царевича будто бы отрезвило Антиноя, открыла ему глаза в очередной раз на то, что или кого, Эвримах хочет отыскать в чужих покоях сегодняшним визитом. — Вырос, — лениво бросает ему Антиной, делая вид, что он не заинтересован в диалоге. — Это естественно. Сколько ему уже там? Двадцать? — Естественно. — хмыкнул Эвримах, — Я помню про твои намерения касаемо него, Антиной. И я бы не стал вмешиваться в твои дела, если бы слухи про тебя не начали распугивать остальных. — Слухи? — Ты стал рассеян, Антиной, — заметил Эвримах, — И женихи начали сомневаться в тебе. Слухи посеяли смуту. Многие уже и не верят в твой замысел против царевича. Думают, что ты не сможешь закончить начатое. — он присел на ложе, продолжая, — Но я в тебе уверен. Близкое общение с Телемахом же не могло повлиять на твое мнение и план? Пауза была короткой, но многозначащей. Эвримах продолжал. — Это было очень жестоко даже для тебя, — произнёс Эвримах, и голос его мягко расплылся по комнате, — придумать "очаровать" царевича и после, когда придет время, – избавиться от него. Он взглянул на Антиноя искоса, лукаво. — Но, возможно, юнец действительно окажется полезным в этом. Полезным… и приятным. Он играет с ним. Это всего лишь пустословные провокации, рождённые из желания раскрыть подозрения, и выжать из неё выгоду лишь в собственных корыстных целях. Антиной не шелохнулся. Только пальцы его чуть сильнее сжали резной подлокотник стула. Он не любил, когда Эвримах позволял себе подобный тон — скользкий, двусмысленный. Особенно, если подобное было направлено на него. Внутри уже начинала подниматься злость, Антиной чувствовал её у себя в горле. Но пока что он молчал. Эвримах сделал глоток вина, будто пробуя собственную мысль на вкус. — Ведь в конце-концов, мы всегда сможем его разделить. Тишина в комнате стала плотнее. Факел треснул, выбросив сноп искр. Антиной резко поднялся. Стул скрипнул по каменному полу. В его взгляде вспыхнуло нечто опасное, — такое же горячее, как и яркий огонь пламени, освещающий покои за его спиной. — Разделить? — тихо переспросил он. Эвримах не отступил, но улыбка его стала осторожнее. Антиной подошёл ближе, так, что тень его накрыла собеседника. В нём кипела злость — не только на слова, но и на саму мысль, что Телемах может стать чьей-то игрушкой, предметом дележа, чем-то, что можно использовать в угоду своих желаний. Сломать и выбросить потом, как что-то ненужное. Пленить душу сына Одиссея — задача не из трудных. Антиной знал это. Царевич только и ждал, когда его заметят. Когда кто-то посмотрит на него не как на тень пропавшего отца, не как на обычного мальчика, а как на уважаемого человека. Возможно, сам Телемах никогда бы в этом не признался. Не признался, и продолжал бы держаться неприступной стеной, холодной и гордой. Но Антиной знал его. Знал, и видел намного яснее. Он чувствовал, как маленькому царевичу тесно в собственном дворце. Как ему не хватает воздуха среди этих каменных стен, среди насмешек и пустых взглядов. Они задавливали юношеский потенциал, женихи и даже верные слуги закрывали глаза на его хитрость и ум, не позволяя ему даже попытаться раскрыть свои яркие крылья. А они бы, Антиной был уверен, заставили бы каждого увидевшего вмиг ослепнуть от их безудержной красоты пёстрых цветов. От неиссякаемого запаса силы молодого, но уж точно не наивного наследника престола. Однако, к сожалению, у Телемаха не было в дворце никого, кто мог бы поддержать, принять и признать его. И именно это делало его уязвимым для остальных. Само его естество предательски выставляло напоказ его самые опасные слабости. Показывала, насколько же Телемаху не хватает опыта, знаний и навыков. Раны на его сердце наносили мальчику сильнейшую боль, и в этой боли царевич прятался ото всех. Антиной склонился ближе к Эвримаху, голос его стал громче, чётче: — Чтобы что-то, как ты говоришь, "разделить" – нужно сделать это своим. Даже не думай о том, чтобы пытаться влезть туда, где уже был оставлен чужой след. Мой след.— Яд стекал по каждому из произнесённых слов. Были наполнены ненавистью к тому, кого Антиной привык держать всегда подле себя. — И если кто-то будет решать его судьбу, — добавил Антиной, — то это буду я. Факелы снова дрогнули. Тени на стенах сплелись в обет, скреплённый не словами, а пронзающим взглядом, отделяя силуэт Антиноя. Возвышая, превосходя и подавляя собой Эвримаха, и его слова. Комната всё ещё дышала жаром огня, но внутри Антиноя он пылал куда ярче. Телемах. Когда-то с ним у Антиноя всё началось с простого раздражения. Телемах бесил его. Своей прямой спиной. Своим упрямством. Тем, как он смотрел — слишком прямо, слишком честно, будто бы имел на это право. Антиной чувствовал, как искренний взгляд ярко-голубых глаз отпечатался ему в подкорку сознания, глубоко запуская свои корни. В этом взгляде не было нечеловеческой силы Одиссея, но было нечто иное — зарождающееся, неукротимое. И Антиноя это выводило из себя. Все утомительные четыре года, проведённые им в итакийском дворце, Антиной видел в нём мальчишку, который только мешается под ногами. Но внезапно, что-то изменилось. Телемах стал тенью, которая вдруг осмелилась выпрямиться. Каждый раз, когда Телемах входил в зал, Антиной чувствовал странное, жгучее желание поставить его на место. Сломать эту гордую линию плеч. Заставить опустить свой взгляд светлых глаз. И всё же… он так и не решился разрушить его окончательно. Сначала, Антиной решил за ним понаблюдать. Замечал, как царевич сжимает кулаки под столом в общей столовой, когда женихи в очередной раз решают высмеять его при всех. Как задерживает дыхание, прежде чем ответить. Как поздно ночью остаётся один в коридорах дворца, глядя в темноту так, будто ждёт, что она ответит ему. Будто бы она смогла бы ему помочь. Раздражение Антиноя постепенно стало чем-то другим. Неосознанным вниманием. Искренним интересом. Тревогой. Антиной часто ловил себя на том, что ищет Телемаха глазами. Считает его шаги. Следит, кто стоит слишком близко. Кто позволяет себе лишний взгляд. И однажды он понял: мысль о том, что кто-то причинит Телемаху вред, вызывает в нём ярость куда более страшную, чем сам царевич когда-либо вызывал своим упрямством. Это была уже не злость. Это была одержимость. Телемах стал для него не вызовом — а центром. Точкой, вокруг которой вращались все его остальные намерения. Его раздражало, когда тот упрямился, когда пытался быть холодным именно с ним, когда строил вокруг себя стены — но ещё больше его раздражала мысль, что кто-то другой может увидеть трещины в этих стенах. Антиной запомнил эти трещины до единой. Слышал, как дрожит голос Телемаха, если коснуться темы родителей. Как его взгляд темнеет, если намекнуть на его бессилие. Знал и видел, как тот жадно ловит каждое слово, в котором звучит хоть намёк на признание. И теперь Антиной никому не позволит использовать это. Никому. Когда Эвримах говорил о том, чтобы "разделить" Телемаха, Антиной чувствовал, как в груди что-то рвётся. Не ревность — нет, ревность была слишком мягким словом. Это было инстинктивное, хищное желание закрыть, заслонить, вырвать из чужих рук. Прижимать к себе, слиться с парнем в одно целое. Его царевич. Не в нежном смысле. Не в романтическом. А в опасном. Антиной готов был первым причинить Телемаху боль, если это будет нужно для власти, статуса и своего личного удовольствия. Антиной был готов сломать его даже для того, чтобы сделать парня сильнее. Вырвал бы с корнем из него всё детское, невинное и нежное. Растоптал бы всё хорошее, чтобы воспитать его и поставить на ноги. Но чужим он не позволит даже прикоснуться. Он сам его выбрал. И если когда-то хотел сломать, то теперь Антиной хочет выковать из него истинного, настоящего царя. Пусть Телемах ненавидит его и его методы. Пусть смотрит с холодной яростью. Пусть строит свои стены выше. Антиной всё равно будет подле него. Будет следить. Будет устранять угрозы — тихо, без свидетелей. Будет защищать — даже если сам Телемах никогда об этом не узнает. Раздражение Антиноя превратилось в жгучую привязанность. Привязанность — в болезненную потребность. А потребность — в твёрдое, непреклонное решение: Телемах принадлежит не дворцу, не памяти Одиссея, не насмешкам женихов. Он принадлежит ему. Телемах принадлежит Антиною. И Антиной будет защищать своего драгоценного царевича от всех. Даже если однажды ему придётся защищать его от самого себя.

***

      Закрыв дверь за спиной Эвримаха, Антиной прождал ещё пару секунд, убедившись, что его неспешные шаги постепенно начали исчезать в глубинах тёмного коридора. Только когда он и вовсе перестал слышать какой-либо звук за дверью, Антиной коротко выдохнул и произнёс: — Можешь выходить, он ушёл. За занавесью, отделяющей спальную часть от остальной комнаты послышалось шуршание ткани. Через мгновение из её тени выходит Телемах. Он выглядел так, будто находился в раздумьях, смотря куда-то себе под ноги невидящим взглядом. — Ну что такое? Тебя расстроили его слова? Брось, — Антиной сразу же подходит к нему, кладя ладонь на левую щеку царевича. — Мы с тобой это уже обсуждали, это всё уже в прошлом. Телемах не отвечал ему, продолжая сверлить взглядом пустоту перед собой. Антиной же в это время опускает свою руку с щеки на нежную шею, а после — с ключиц на плечи. Так, он медленно проводит ладонью до талии царевича, прижимая его к себе ближе. Антиной наблюдает за тем, как Телемах хмурит брови, а после тихо произносит: — "Разделить" меня? — Он не посмеет и пальцем тебя коснуться. Я не позволю. Телемах не отстранился, когда Антиной притянул его к себе. Даже наоборот, царевич позволил чужим ладоням скользнуть ниже, чувствуя, как мужские пальцы сжимают ткань хитона у его талии. Но через несколько секунд Телемах медленно поднял руку и перехватил запястье Антиноя. Его тонкие пальцы сомкнулись поверх чужих одним уверенным движением. Он чуть надавил, заставляя ладонь замереть. — Ты глупо выдал себя, отреагировав на его слова подобным образом. — Телемах поднимает на него укоризненный взгляд своих голубых глаз. Антиной смотрел на него сверху вниз, дыхание стало тяжелее. Телемах отпустил его запястье, и сам провёл ладонью по его предплечью вверх к мускулистому плечу. Медленно. Почти лениво. Как будто проверяя, насколько легко может воздействовать на Антиноя. — Ты злишься? — спросил Телемах. Его ловкие пальцы скользнули к вороту одежд Антиноя. Он расправил складку ткани, поправил её одним почти заботливым движением. Почти. Взгляд Телемаха оставался холодным. Антиной положил ладонь на его поясницу, прижимая ближе. Теперь их тела соприкасались полностью, начиная от груди и заканчивая до бёдер. — Я злюсь, потому что они смеют говорить о тебе так. Телемах чуть приподнялся на носочках к его лицу, почти касаясь губами его щеки, но не целуя. — О тебе тоже говорят, — прошептал он. — Что ты готов перегрызть глотку любому, кто приблизится ко мне. Телемах коснулся пальцами его подбородка, притянул к себе, заставляя смотреть только на себя. — Это ведь правда, Антиной? — Да. Ответ был озвучен без каких-либо раздумий, молниеносно. Телемах медленно провёл большим пальцем по его нижней губе, едва ощутимо надавливая на неё. — Тогда почему Эвримах всё ещё чувствует себя достаточно смелым, чтобы мешать нам и приходить к тебе по ночам? Мешать нам. Антиной на секунду задерживает дыхание, а после перехватывает его руку. Лишь немного сжал запястье, прижав его ладонь к своей груди, туда, где сердце теперь билось быстрее обычного. — Я сделаю так, что он забудет, как говорить. Телемах чуть улыбнулся. Выскользнув из чужой хватки, Телемах положил ладони на его плечи, чуть обвёл их. Потом неожиданно толкнул Антиноя назад. Одно лёгкое движение, и мужчина оказывается на кровати. Телемах устроился сверху на нём, седлая его бёдра. Тонкие пальцы медленно спустились по груди Антиноя вниз, задержались на поясе. Руки Антиноя вновь легли на талию Телемаха, но теперь не с собственнической жадностью, а нежно. Почти что с просьбой. Телемах чувствовал это. И именно это было его властью. Ложе тихо скрипнуло, когда Телемах поудобнее устроился у него на коленях. Тёплая ткань под ними смялась, и Антиной сжал его талию у себя в руках. Почувствовав это, Телемах медленно убрал его руки с себя. Одну за другой. — Мне нужна твоя ярость, — тихо сказал он, сидя на нём, чуть склонившись вперёд. — Но направленная. Телемах придвинулся к нему ещё ближе, заставляя Антиноя опереться спиной на резное изголовье кровати. Их лица теперь были почти на одном уровне. Его пальцы переплелись с пальцами Антиноя. Он с силой сжал их. — Сделай так, чтобы они боялись даже смотреть в мою сторону. Антиной вдохнул глубже. Телемах почувствовал это — грудь мужчины поднялась и медленно опустилась вниз. Так, будто бы он сдерживал себя от того, чтобы не наброситься на Телемаха прямо сейчас. Чтобы не сменить их позиции, прижимая тело царевича к белоснежным простыням, нависая сверху. Телемаха это позабавило. — Чтобы они боялись, — мягко произнёс Телемах, — даже произносить моё имя. Его ладонь медленно скользнула по груди Антиноя, вниз, к рёбрам. Он не спешил. Он задавал правильный темп для того, чтобы узнать, насколько мало ему нужно давать Антиною, чтобы тот уже готов был положить у его ног головы всех присутствующих во дворце, кто мог бы пытаться навредить ему, и его семье. — Они будут бояться, — хрипло сказал Антиной, когда Телемах заёрзал у него на коленях. Возбуждение мужчины под ним добавляло царевичу адреналина, и сорвала границы дозволенного. Телемах посмотрел на него сверху — спокойно, почти холодно. И наклонился. Сначала он замер всего в одном вздохе от его губ, будто собираясь с духом. В груди на мгновение вспыхнула неловкая, почти мальчишеская неуверенность. Но он не позволил ей отразиться на лице, и в своих действиях. Поцелуй вышел осторожным. Его губы коснулись губ Антиноя мягко, почти робко — слишком лёгкое прикосновение, в котором он пытался испробовать что-то новое. Он не знал точного движения, не знал, какой ритм правильно нужно держать. Поэтому, Телемах выбрал медлительность. Замер, продолжая прижиматься к чужим горячим губам. Прислушался к реакции. Через мгновение, Телемах почувствовал, как Антиной начинает отвечать ему. Увереннее, глубже, страстнее. Это придало ему смелости. Телемах приоткрыл рот, медленно изменил угол, повторяя то, что ощущал в ответе Антиноя, стараясь не уступать ему даже в поцелуе. Его дыхание сбилось, однако ладонь на груди Антиноя осталась твёрдой — напоминанием, кто сейчас ведёт. Он углубил поцелуй уже осознанно. Пусть движения были не столь опытны, в них появилось упрямство. Телемах целовал Антиноя медленно, намеренно, словно каждая секунда должна была стать утверждением его власти над мужчиной. Чтобы полностью убедиться в чужой покорности перед собой. Когда Антиной попытался перехватить инициативу, Телемах прикусил его нижнюю губу. После, он провёл языком по ранке, остановленной им самим же. Телемах слегка отстранился, чувствуя чужое сбитое дыхание у себя на губах. Только после этого он мягко, почти задумчиво провёл большим пальцем по нижней губе Антиноя, словно запоминая новое для себя ощущение. — Тогда докажи мне это. Телемах выпрямился, сильнее прижимая его к ложу лёгким нажимом ладони в грудь. Теперь Антиной лежал под ним, и даже в этом положении не выглядел слабым — лишь напряжённым, как натянутая тетива охотничьего лука. Антиной позволил ему это. Телемах знал — позволил. Всё, что происходит в покоях — происходит лишь потому что Антиной это позволяет делать с собой. Потому что Телемах знает его главную слабость. Знает, как на ней можно играть. — Ты сердишься, когда они смотрят на меня, — тихо заметил он, снова наклоняясь ближе. Их дыхание смешалось. — Я вижу это. Его пальцы скользнули к шее Антиноя, обхватили её сбоку. Большой палец остановился под ухом, там, где пульс бился чаще обычного. — И мне это нравится. Антиной резко втянул воздух. — Телемах… — Тише. Теперь уже Телемах заткнул его быстрым поцелуем в губы, который не продолжился и больше секунды, но зато заставил Антиноя сразу замолчать, как по приказу. Телемах медленно поднял свою руку с его шеи, и провёл пальцами по его челюсти, очерчивая линию подбородка, затем снова опустил ладонь на его грудь — ощущая под собой силу и жар. — Ты хочешь, чтобы я был в безопасности? — спросил он. Антиной кивнул, не отводя взгляда. Телемах чуть сместился на его коленях, удерживая его бёдрами. — Если кто-то попытается меня «разделить», — почти шёпотом продолжил он, — ты уничтожишь его? Антиной накрыл его талию ладонями — крепко, почти болезненно. — Да. Телемах наклонился и коснулся лбом его лба. — Вот так лучше.