15 февраля

Valentine's Day, crying in the hotel, I know you didn't mean to hurt me, so I kept it to myself.

⤜♡→

— Ты колешься… Минхо поджимает пальцы ног, стараясь уйти от щетины Джисона. Тот спросонья липнет к плечу, мешая переворачивать гренки. Выходит глупо: Минхо дёргается от очередного тычка в ключицу и задевает ребром ладони горячую сковородку, моментально отскакивая. — Чёрт... Тс-с. Он пускает на ладонь поток ледяной воды, понимая, что в этой ситуации ничего не поможет. При каждом движении кожа щиплет. Обидно. У него сегодня много работы и в конце дня обещанный приятный вечер, но с самого утра всё не ладится. Минхо проспал целых два будильника, что случалось с ним примерно никогда, уронил зубную щётку в слой из ниоткуда взявшейся пыли, при включении кофемашины выбило пробки, и Джисон, как назло, суетился всё утро как никогда прежде. Лип побитым щенком всё так же, как и четыре года назад. Только ныл чуть больше и чуть меньше тревожился по пустякам. И всё так и не научился включать режим взрослого человека, особенно когда Минхо много нервничал. Зато виновато смотреть и дуть губы у него заложено в заводских настройках, поэтому он прислоняется к запачканной приправами тумбе только постиранными светлыми штанами и злит Минхо ещё сильнее. — Сильно болит? Дай посмотрю, — тянется почти искренне, но видит скукоженный нос Минхо и его нервное постукивание ступней по ламинату. — Коть, не злись. — Жить буду, всё в порядке. И не называй меня сейчас так. Минхо отряхивает ладонь от воды и поворачивается к Джисону. Он перехватывает концы шёлка, начиная завязывать узел галстука уже скорее механически. В голове привычный рой: нужно успеть на электричку, не забыть купить моющее средство, которое уже заканчивается, по дороге обратно, закрыть до вечера все дедлайны по статьям, которые он будет доделывать в дороге, и обязательно приготовить самый вкусный ужин. Ещё желательно, конечно, разобрать те старые вещи в прихожей и наконец позвонить матери, с которой из-за вечной загруженности не удаётся поговорить больше десяти минут. Минхо делает последнюю петлю, затягивая узел на своём воротнике слишком туго, почти до хрипа. И думает, что единственное, чего он хочет на самом деле — это чтобы Джисон сейчас просто его не отпускал. — Может, в ресторан сходим? — Джисон склоняет голову набок, прищуриваясь. — Не нравится моя еда? Минхо опускает руки, пытаясь успокоиться. Ему разрешили лично представить книгу, над которой они с командой работали последний год. Это значит, что ему предстоит выйти на сцену, встать у микрофона и за пару минут убедить полный зал критиков и блогеров, что эта книга станет хитом. И умолчать, что это не самый высокосортный и оригинальный роман, над которым они могли работать. Минхо поправляет тугой галстук, который мешает дышать. Ожог на руке неприятно ноет. В голове каша, но Джисон смотрит на него сейчас нежно-нежно и слегка виновато. Он тоже вообще-то устал, за последние месяцы это его первый полноценный выходной, когда он может никуда не срываться. И так вышло, что сегодня 14 февраля, которое они обещали подарить друг другу. — Ты же знаешь, что я от неё всегда в восторге, — и Минхо был бы не Минхо, если бы не предложил приготовить ужин. И отказываться от этой затеи только из-за внезапно перенесённого мероприятия на субботу он не будет. И Джисон это знает, всё равно переживая. — Просто ты устанешь. — Готовка успокаивает. Только… — Минхо наконец выравнивается, окидывая взглядом кухню. — Убери здесь. Там вещи в прихожей надо разобрать, я вчера совсем не успел. И стирку тоже загрузи и выгрузи, там много накопилось. Хорошо? — Как скажешь. Минхо проверяет время. Пора выходить. Завтрак для Джисона приготовлен, но Минхо уверен, что парень спустя пять минут после его ухода снова погрузится в тёплый сон. Джисон медленно тянется к родной руке. Минхо морщится. Джисон виновато клюёт парня в нос, притягивая за талию поближе. Сердце в сердце. Перехватывает покрасневшую ладонь и легонько дует, боясь сделать больно. И Минхо не может не таять, не может не поддаваться нежности и трепетности, с которой к нему относятся и которой он слишком долго стыдился, потому что они парни. И это всегда было неправильно. Но спустя четыре года длительной работы над собой, кучи ссор, непринятия и любви настойчивого Джисона, Минхо сдался. И сейчас сдаётся, совсем-совсем не обижаясь на эту глупость. Джисон подмечает грустный вид своего мужчины. — Я не хотел тебя расстроить, просто ты всё утро шипишь и нервничаешь. И тут ещё я… Мне хочется, чтобы ты отдохнул. — Я каждый день работаю из дома. Сегодня придётся выйти в социум. Но вечером только ты и я. — И ты весь мой? — И я весь твой.

⤜♡→

У них никогда не было драмы в отношениях. Можно сказать, они сами не поняли, как из разряда приятелей сначала перешли в друзья, а после — в пару. И жили они под одной крышей: сначала в общежитии, а после в съёмной квартире, которую оплачивали напополам. Может, Минхо долго смущал ненавязчивый флирт Джисона, который первое время воспринимался как шутка, а через год попыток узнать друг о друге чуть больше — как что-то настораживающее. Минхо, в общем-то, было сложно. Было сложно принять себя, свои чувства, мысли и эмоции. Разобраться в том, что ему нравится, а что нет. Он всегда хотел жить правильно: получить высшее, параллельно работать, чтобы не напрягать родителей, самостоятельно снять жилье, а после и вообще купить. Но всё начало рушиться, когда он понял, что в одном аспекте всегда проваливался. У него не строились отношения. И пока все его друзья постепенно отдавали свои сердца другим людям, Минхо не мог понять, что делать со своим. И слишком открытый сосед Джисон, после — друг Джисон, а через года три и вовсе «давай будем встречаться» — никак Минхо не успокаивал. И только сейчас, после двух лет проживания в общежитии, попытки построить общий быт в небольшой двухкомнатной квартире, сотни разговоров, слёз, попыток отказаться от того, что для Минхо было неправильно, а для Джисона — «похуй, что думают другие, моё сердце тебя любит», Минхо смог не думать о том, что эта его «правильность» на самом деле была лишь клеткой. Потом появились другие проблемы. Они с Джисоном были разными, причём почти во всех сферах жизни. И если конфетно-букетный период многое перекрывал, и они через шутки и с чистой верой, что всё само пройдёт, как-то справлялись, то уже через год их «официальных» отношений они начали давать по тормозам: ссориться, мириться, ругаться, плакать и, в конечном счёте, продолжали любить, потому что всегда умели разговаривать. Джисон всегда проявлял свою любовь словами. Он был первым, кто шёл на диалог во время конфликта, первым извинялся и всегда находил, как утешить. Его вспыльчивость часто заставляла говорить то, что на уме, но он никогда не бил по больному. Джисон не позволял себе этого в отношении Минхо, потому что слишком хорошо знал: брошенные слова назад вернуть нельзя. И, возможно, он не был совсем внимательным, но Минхо его любил. И любил так сильно, что не всегда умел это объяснить или выразить. Минхо, в общем-то, было сложно разговаривать. И в этом была их главная проблема — они вечно сталкивались лбами. Будучи закрытым по натуре, Минхо привык всё терпеть и держать внутри. Он до тошноты ненавидел ругаться и панически боялся сказать что-то не то, лишь бы не спровоцировать очередную ссору. В последнее время их совместная жизнь превратилась в полосу отчуждения. Джисон пропадал на работе, возвращаясь выжатым, и всё их общение свелось к коротким дежурным фразам. Ни секса, ни прежней ласки — только судорожные объятия по ночам в попытке почувствовать, что они всё ещё есть друг у друга, и бесконечные, почти отчаянные попытки выкроить хотя бы один общий выходной в этом плотном графике. Минхо боялся Джисона потерять, и он знал, что это взаимно. Поэтому они решили провести субботу полностью вместе — ту самую, которая слишком удачно оказалась четырнадцатым февраля. Но в пятницу вечером всё пошло не по плану: конференция, которая должна была у Минхо состояться на следующей неделе, была экстренно перенесена на субботу, чему из их команды никто рад не был. Весь вечер и утро перед ней Минхо провёл в стрессе, и Джисон это видел. Когда Минхо покинул их квартиру и отписался, что он в пути до места конференции, Джисон поборол своё желание снова уснуть, влил в себя кружку кофе и начал активно собираться в город. Они не договаривались ничего друг другу дарить. Этот день для них был всё время отношений просто чем-то символичным, когда они могли посвятить себя полностью друг другу. В последний год это даже совпало с их графиками отпусков, и они отправились на двухнедельное свидание в Исландию. Джисон улыбается, вспоминая счастливое лицо Минхо, и надеется, что, несмотря на мрачное и нервное состояние парня утром, они хорошо проведут вечер. Не то чтобы он сильно заморачивался с подарком, просто в какой-то день, когда удалось пораньше сбежать с работы, он оставил добрых пару часов в гончарной мастерской. Там, под присмотром милой девушки, которая как могла помогала его корявым рукам, Джисон вылепил небольшую кружку и новую подставку для ручек — старая на столе Минхо уже давно не справлялась с горой канцелярии. Поэтому уже через сорок минут он улыбается всё той же девушке, которая суёт ему в руки красиво упакованные изделия и кладёт в подарок ещё два плетёных парных браслетика. — Думаю, вашей девушке понравится, — она улыбается, не обращая внимания на растерянное лицо Джисона. — Надеюсь. Он не стал уточнять, что подарок для парня. Просто кивнул, прижал свёрток к груди и убежал, сворачивая за угол мастерской. Джисон улыбнулся, словно всё, что он сейчас делал, — противозаконно. Но, вообще-то, да. Его бы, наверное, никто даже бы не понял, если бы узнал, насколько сильно он влюблён. Что категорически незаконно уже в его возрасте — быть по-детски сильно в кого-то влюблённым. Джисон возвращается домой уже после обеда. Всё это время он бегал по торговому центру, купил пару новых рубашек и футболок — Джисон уже давно не позволял себе так просто куда-то выбираться и не заботиться о том, сколько ещё времени в его запасе. Напоследок он потерялся среди прилавков продуктового, закупив нужные продукты на вечер, взял любимый торт Минхо и пакет сладостей на будущее. Шурша пакетами и пытаясь успокоить ниоткуда взявшуюся усталость, Джисон завалился домой, упав на кровать прямо в одежде. Пакеты так и остались стоять где-то в углу гостиной, тело отказывалось функционировать, хотя за весь день он почти ничего не сделал. Подумаешь, повысил в пять раз дозу социальной активности и проснулся слишком рано для своего первого за долгое время выходного. Стоило, наверное, принять душ, сбрить щетину, которая так утром раздражала его парня, и хотя бы попытаться вернуть себе прежнюю бодрость, но мозг, так хорошо неотдохнувший, выключился, стоило Джисону упасть головой на подушку. Он обязательно встанет чуть позже. Обязательно. Только ему нужно ещё пять минут. Ага. Не больше.

⤜♡→

Ужасный день. Просто чертовски ужасный — так, что Минхо хочется разодрать на себе одежду в клочья, лишь бы так не гудело под рёбрами. Даже вчерашняя пятница, тринадцатое, не подкинула проблем по всем канонам, зато сегодня они посыпались на Минхо лавиной. Сначала на презентации всё пошло наперекосяк: микрофон постоянно фонил, разрезая тишину противным свистом, а слайды с макетом книги просто отказались грузиться в нужный момент. Минхо пришлось импровизировать перед полным залом критиков, чувствуя, как под пиджаком от волнения взмокшая рубашка неприятно липнет к спине. В довершение всего один из заносчивых блогеров прилюдно высмеял дизайн обложки, над которой команда Минхо работала ночами. Рука предательски гудела. Ожог набух, и каждый раз, сжимая ладонь, Минхо кривился. А нужно было улыбаться. Пошире, Минхо. Бесконечные вопросы коллег и разжёвывание материала, который они готовили не один день, выводили из себя. Минхо был на пределе. Он не привык работать напрямую с людьми, предпочитая шумному офису свой уютный дом, где они с Джисоном переделали вторую комнату под личный кабинет. И всё в этом дне — от софитов до чужих голосов — его ужасно злило и раздражало. — Ты сегодня не в духе. — Минхо, всё в порядке? У тебя лицо какое-то серое. — Господин Ли, Вам нужно уже выходить на сцену, давайте побыстрее, задерживаете тайминг. — Минхо, я не могу сейчас этим заняться, проверь правки сам. — Ли Минхо, подпишите здесь, это срочно. — Минхо, а где презентация на флешке? Минхо, Минхо, Минхо, Минхо. Минхо возненавидел за сегодняшний день своё имя. Возненавидел каждого, кто именно сегодня решил, что он — самый подходящий кандидат, на которого можно повесить свою работу. И Минхо, откровенно говоря, не справлялся. Даже несмотря на то, что конференция прошла удачно и все остались довольны. Теперь Минхо прижимает сумку к груди в напрочь забитой электричке. Старается не упасть на пол и не сорваться на случайного попутчика — внутри всё горит от усталости и обиды. Минхо думает только о том, что через час он наконец окажется дома. Ввалится в квартиру, уткнётся носом в плечо Джисона и приготовит им самый вкусный ужин на свете. Он сделает всё, чтобы не отрубиться сразу, как увидит кровать, и наконец даст им обоим ту нежность, которой им так не хватало последние месяцы. Февраль немного радует снегом. Минхо не любит зиму, потому что всё время мёрзнет. Даже электрический камин, который он включает в течение дня в квартире, не спасает его от ледяных рук и ног. Джисон тоже не дарит много тепла. И Минхо на него совсем не обижается и не расстраивается, потому что видит, как устаёт его мужчина и как тяжело ему справиться со всей навалившейся работой. Минхо знает, что это временно, что в конечном счёте их быт снова наладится, они отправятся в совместный отпуск или найдут дни, которые смогут провести только вдвоём, как прежде. Минхо медленно плетётся к подъезду. У него гудят виски и ноет затылок от головной боли. Он почти ничего не ел за сегодняшний день, только вливал в себя попеременно то кофе, то воду. Поэтому он знает, что эта проблема поправима и не стоит из-за неё ещё больше расстраиваться. Когда Минхо оказывается на подходе к подъезду, он вздрагивает от резкого лая чьей-то собаки и оступается. Он прилипает «звёздочкой» к тонкой наледи и чувствует, что головная боль становится сильнее от удара. Хочется разрыдаться и больше никогда отсюда не вставать. К нему даже подходит какой-то мужчина, который оказывается владельцем той самой собаки. — Давайте я вам помогу, — подхватывает за локоть и помогает встать ровно на ноги. Его небольшая пушистая собака лижет ему ботинки и трётся о штанину. — Голова не кружится? Кружится, ужасно. И гудит всё в ушах, но больше — от чужой назойливости. Неправильно так думать по отношению к мужчине, который не виноват в рассеянности Минхо и который пытается помочь, но Минхо себе это разрешает. Потому что положительные эмоции утонули в сегодняшнем неудавшемся утреннем кофе. Через несколько минут Минхо всё же оказывается в подъезде. Вызывает лифт и надеется, что тот не застрянет между этажами. Этого, конечно, не происходит, но Минхо бы не удивился такому исходу. Он чертовски устал. Готов был бы даже принять смерть без сопротивления. В квартире темно, по полу гуляет сквозняк от окна, которое он в спешке не закрыл ещё с утра. Минхо ёжится, бросая сумку на комод в прихожей, и замирает. Тишина не приносит облегчения, потому что в темноте отчётливо видны очертания прежнего хаоса: на полу так и валяются неубранные вещи, пакеты и старые коробки, которые он попросил Джисона разобрать сегодня. Мусор, который стоило вынести сегодня, сиротливо стоит у двери и знатно попахивает. Минхо хмурится, быстро стягивая с себя куртку. Он неосознанно громко топает по паркету, сначала захлопывая окно в гостиной, а после проходя на кухню. Наверное, очень хочется плакать, но вместо этого Минхо захлёбывается злостью. Джисон не выходит навстречу. Он не удосужился даже помыть за собой несчастную чашку после завтрака, что уж говорить о посуде, которая горой мариновалась в раковине. Обидно до скрежета в зубах: единственная просьба, которую он озвучил утром, была проигнорирована. — Джисон! — выкрикивает он, и из спальни слышится шуршание. Значит, спал. Минхо на мгновение прикрывает глаза, чувствуя, как внутри всё закипает. Да, это первый полноценный выходной Джисона за долгое время, но, чёрт возьми, сам Минхо как-то умудряется следить за домом даже в самые завальные дни. И сейчас больно не из-за горы одежды или немытых тарелок. Обидно, что Джисон его просто не послушал. Не подумал, что Минхо вернётся выжатым и просто захочет расслабиться и отдохнуть. — Привет, — Джисон трёт сонные глаза, приближаясь к Минхо. Тот отступает, ослабляя галстук. Всё душит: вид Джисона, злость, разочарование, усталость, слёзы, которые застряли в горле. — Как всё прошло? Ужасно. Просто ужасно. И бардак в квартире никак не помогает, потому что Минхо теряется. Теряется в своих чувствах и непростительной злости. — Я просил тебя убраться утром. Это было так сложно? Заняло бы от силы час. Джисон хмурится, окончательно просыпаясь. Он видит, как Минхо вымотан, как дрожат его руки, и хочет просто обнять его, успокоить. Но на каждый шаг Джисона вперёд Минхо делает два назад. Почему всё так? — Хо-я, я тоже устал, — Джисон оставляет попытки подойти ближе, но старается словить родной взгляд. Не получается. Между ними что-то рушится. — Господи, Минхо, это такая глупость. Ничего не случится, если мы уберём завтра. — Мы? — выходит слишком резко. Минхо жмурится от головной боли, но продолжает наступать. Он всё же подходит вплотную и толкает Джисона в плечо. — Или я? Джисон, я каждый день занимаюсь тем, что ты не смог сделать один раз по моей просьбе. Рушится. Трескается. И очень больно режется. Джисон трёт щёки ладонями, не понимая, за что ему сейчас всё это. — Я тебя не прошу это делать. Да и ты работаешь из дома, тебе проще. Проще? Минхо встаёт раньше Джисона, чтобы приготовить завтрак, чтобы до вечера закрыть все статьи и успеть заняться ужином. Он делает всё, чтобы Джисон отдыхал. Но Джисон, кажется, о нём вообще не думает, раз не может… Не может… Это и правда глупо. — Минхо, я пашу как лошадь каждый день. И в свой единственный выходной, представляешь, я уснул. — На весь день?! — Минхо взмахивает руками. Ему обидно. До костей обидно, что вместо того, чтобы сейчас обмякнуть в родных объятиях, он срывает голос. — То есть ты хочешь сказать, что я не устаю? — Ты меня не слышишь. — А ты обо мне не думаешь! Джисон замирает и начинает тоже злиться. Да он только и делает, что думает о Минхо каждую свободную минуту. Злится, что не может быть, как раньше, рядом. Расстраивается, когда у них не совпадают выходные. Что он и делает — это думает, думает, думает, думает. Любит, любит, любит, любит. А Минхо? Почему он сейчас всё рушит? Джисон отмирает только тогда, когда видит, как Минхо его огибает и направляется к выходу из кухни. — Мы не договорили, — Джисон догоняет его, хватая за локоть. Сжимает сильнее, чем хочет. Минхо на него не смотрит, пытаясь вырваться. — Я не хочу с тобой говорить. Джисон разжимает пальцы. Рубашка на локте Минхо скомкалась, сам он сжался, отвернулся. — Ладно, может, мне тогда уйти, раз ты даже на меня не смотришь? — Уходи. — Минхо… это глупо. — Значит, я глупый. Он наконец смотрит — прямо, но абсолютно безразлично. Джисон качает головой, шепчет невнятное «хорошо» и хлопает входной дверью. И только тогда Минхо позволяет себе заплакать. Надрывно, до першащего горла. В прихожей всё ещё темно и пусто. Он не хотел, чтобы так было. Совсем не хотел. Наверное, он и правда слишком глупый. Джисон оседает на лестничной площадке. Из приоткрытого окна скользит по кафелю холодный февраль, окончательно снимая раздражение и злость. Не стоило, наверное, уходить, оставлять Минхо одного. Джисон видел, что тот ходит по тонкой грани, и надеялся, что он упадет. Джисон бы словил. Всегда же ловил. Минхо очень упертый и закрытый, и непонятно, сколько должно пройти времени, чтобы он, не стесняясь, говорил о своих чувствах. Вся эта злость лживая, но Джисон на неё повелся. Снова. Успокаивает себя тем, что своим уходом дает Минхо остыть. Вернется чуть попозже, когда ладони окончательно заледенеют и сидеть на холодных ступеньках будет невозможно. Это так глупо. Минхо не глупый, нет. Просто ситуация глупая. Это же совсем бесполезная ссора. Джисон чуть-чуть себя винит: ему, правда, стоило сначала убраться, а потом пойти по своим делам. Но он очень переживал, что не успеет забрать подарок, не успеет сходить в тот или иной магазин или же напрочь забудет купить то, что планировал. Минхо всегда был слишком чистоплотным. Он ненавидел, когда что-то лежит не на своем месте, когда чай проливается на стол, а Джисон вытирает его рукавом кофты. Они были разными. Джисон позволял Минхо делать в квартире то, что тот хочет, даже если долго не мог потом найти свои вещи. Минхо много нервничал и снимал стресс уборкой и готовкой. Джисон, правда, никогда не просил его насчет этого заморачиваться. Они оба зарабатывали достаточно денег, чтобы оплатить клининг или заказывать готовую еду на дом. В этом заключалась забота Минхо: он больше делал, чем говорил. Наверное, глупым оказался Джисон, раз не настоял на том, чтобы они договорили. Минхо же весь нежный и ласковый, хотя с первого взгляда кажется колючим. Его легко успокоить, если знаешь, куда надавить. Джисон должен был остаться, должен был обнять, понять, где по-настоящему больно. И должен был убраться. Джисон тяжело вздыхает, чувствуя, как сквозняк начинает противно кусать кожу. Он вздрагивает, когда слышит возле себя шуршание. — Здравствуйте! — перед ним появляется девушка с тремя букетами в руках. Её зовут Карина — она иностранка, живет этажом выше над их с Минхо квартирой и всегда приветливо им улыбается, будто знает то, чего не должны знать другие. — Привет, — Джисон улыбается в ответ, чуть-чуть отодвигаясь на ступеньках, чтобы дать ей пройти. Но она не спешит, останавливается перед его ногами, обутыми лишь в тапочки. — Дышите свежим воздухом? — Типа того, — она понятливо качает головой, что-то обдумывая. Протягивает один небольшой букет. Он собран из лилий, хризантем и альстромерий. Красивый, весь розовый такой, нежный. — Держите, сегодня типа праздник, — Джисон хмурится, поглядывая на её слишком спокойную улыбку. — Вы не подумайте. Я просто в цветочном работаю, и мне постоянные клиенты подарили. Берите. — Спасибо, — Джисон перехватывает букет, шурша упаковочной бумагой. — Подарите своему любимому человеку, думаю, ему должно понравиться. Карина еще раз улыбается, подмигивая ошарашенному Джисону, и быстро скрывается на своем этаже. Любимому человеку… Да, Джисон Минхо очень любит. До глупости сильно, чтобы оставлять его в таком состоянии так долго одного. Даже если Минхо не захочет его сегодня больше видеть, Джисон спрячется где-то на кухне, а после — в гостиной, в углу дивана, и подождет, пока Минхо сможет посмотреть на него спокойно снова. Эта ссора слишком глупа для их любви. Минхо собирает себя по кусочкам, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Джисон ушёл. Джисон ушёл? Он ушёл в одних тапочках, несчастной флисовой толстовке и шортах. Минхо порывается выскочить следом, но понимает, что уже поздно. Он проплакал, сидя в коридоре, десять минут. Надеялся на что-то. Что Джисон передумает и вернётся, вот только Джисон ни в чём не виноват. Не виноват, что Минхо на него сорвался, что нашёл такую идиотскую причину, чтобы расстроить его и себя. Минхо не раз задавался вопросом, почему всё портит. Глупый-глупый-глупый. Вот и весь ответ. Начинает убираться машинально. Он понимает, что не сможет заставить себя выйти и выкинуть мусор, поэтому просто проталкивает пакеты ближе к двери и выходу. Минхо, почему ты всегда всё портишь? Закидывает грязные вещи в машину. Стоит поставить «Смешанную» или «Хлопок»? Он совсем не помнит, какие вещи были в этой куче. Не рискует и ставит режим на смешанную стирку. Минхо всё ещё плачет, слёзы обжигают щёки, не прекращая. Он не может это контролировать, да и не хочет. Так устал всё в своей жизни контролировать, что хочется просто снести весь дом. Не убирать, а разобрать всё к чертям, оставшись в куче мусора. Минхо, зачем ты на него накричал? Джисон же точно этого не ожидал. Он вышел к нему весь помятый и уязвимый. Хотел обнять, утешить. Минхо видел — искренне беспокоился. Так почему? Почему ты не смог всё объяснить? Почему ты, глупый, Минхо выгнал его. Минхо снова оседает на пол, только в этот раз на кухне. Линолеум весь в крошках и каких-то пятнах. Джисон же не убрался, потому что устал. Он не должен был. Минхо уверен: он бы это сделал, приди Минхо чуть позже. Сделал бы завтра, если бы Минхо оставил всё как есть. Минхо знает, что Джисону не плевать, но почему-то говорит всегда об обратном. Почему, Минхо? Чего тебе не хватает? Минхо задыхается от слёз, но встаёт. Он подметает пол, забивая на пятна от пролитого кофе или чая. Крошки и старые пакеты от еды летят в мусор под раковиной. Там тоже всё переполнено. Минхо тоже весь переполнен. Он злится. Ему больно. Злится в этот раз на себя. Он же знает, что плохо справился на сегодняшней конференции. Можно было лучше. Только на шее всё время кто-то вис, делегировали ему каждый раз свои обязанности. Почему за Минхо никто никогда не может сделать работу? Потому что ты слишком много на себя берешь, Минхо. Джисон учил его говорить о своих чувствах. Минхо пытался. У него не получается делать это правильно. Если бы получалось, Джисон бы не ушел. Наверное, он ужасно злится. Минхо моет посуду, скользя губкой по тарелкам. Берёт нож, к которому пристал засохший сыр. И трёт, трёт. Ничего не получается. Кажется, он режется. Боль приходит запоздало, когда на открытую рану начинает течь слишком горячая вода. У Минхо дрожит рука, которая окрашивается красным. Почему-то кровь не останавливается, как бы он ни промывал. Она всё течёт и течёт, как его слёзы. Минхо прижимается лбом к холодной дверце шкафчика. Головная боль отступила, но на смену ей пришла другая. Более глубокая, проходящая по рёбрам прямо к сердцу. Минхо пачкает белую рубашку в крови и начинает злиться ещё сильнее. Ужасный день, просто самый паршивый. Всё могло бы быть по-другому, не будь он таким эмоциональным. Минхо вытаскивает из аптечки перекись и хлоргексидин. Он ненавидит физическую боль, а рана щиплет слишком сильно. Порез проходит прямо возле утреннего ожога, и Минхо начинает снова плакать. Минхо двадцать пять, и для такого взрослого мужчины это непростительно. Отец всегда его за это ругал. И Минхо всегда плакал, пока никто не видел. Он не может затянуть на руке бинт. И не может понять, что делать, поскольку кровь не останавливается. Минхо сидит на полу кухни и чувствует себя разбитым. Хочется лечь на пол и уснуть. Почему ты такой слабый, Минхо? Ты мужчина или кто? Он закрывает глаза и беззвучно роняет слёзы. Знает, что это никак ему не поможет, но не может по-другому. Просто не справляется. Минхо не слышит, как щёлкает входная дверь, не слышит торопливых шагов и шуршания над ухом. Он сильно жмурится, стараясь затянуть несчастный бинт, который пропитался кровью. Его щёки обжигает холод. А лоб — что-то горячее и влажное. Такие у Джисона губы. Дурацкая привычка. Минхо говорит, что в лоб целуют покойников, а Джисон — что так целуют самых дорогих, чтобы все плохие мысли из головы ушли. — Эй, это я. Минхо качает головой, пытаясь отстраниться. Протягивает раненую руку. — Ничего не получается, — он снова всхлипывает, стараясь вдохнуть поглубже. Джисон видит, что ему это тяжело даётся. Целует снова, аккуратно обхватывая запястье. Он нежно протирает бинтом кровоточащую рану. — Всё в порядке, она неглубока. Сейчас исправим. — Джисон помогает Минхо подняться с пола и усаживает его на стул возле барной стойки. Сам садится на корточки, снова капая на рану перекись. Минхо шипит. — Тебе не стоило в таком состоянии мыть посуду. — Грязно… Джисон понятливо кивает, обматывая ладонь бинтом. Под ним кусочек ваты, и пластырь давит немного на ожог. — Вот так, — Джисон встаёт, обхватывая лицо Минхо ладонями. Он нежно стирает большими пальцами крупные слёзы, целует поочередно то в одно веко, то в другое. — Тебе стоит принять душ. — Ты вернулся, — Минхо открывает глаза, сжимает в здоровой ладони низ толстовки Джисона. — Если ты всё ещё не хочешь меня видеть, то я могу уйти в твой кабинет или… Минхо снова всхлипывает. Слабый-слабый-слабый. И ужасно глупый. Он упирается лбом в торс Джисона. — Я такой отвратительный, — Минхо качает головой вновь, когда чувствует на макушке тяжёлую руку. Он не заслужил сегодня ласки. — Я испортил тебе выходной и праздник. — День и правда выдался тяжёлым. Ты в этом не виноват. — Я не должен был на тебе срываться. Это правда глупо. Джисон тяжело вздыхает. И нет, не от усталости, а от того, что за столько лет Минхо только и может винить себя. Плохо к себе относиться, искать какие-то причины, которых нет. Джисон его ужасно сильно любит. — Не говори так о себе. Ты не отвратительный и не глупый, — Джисон гладит его по щекам, спускается ниже — к шее. Минхо медленно успокаивается, вся боль уходит на второй план под тёплыми касаниями любимого мужчины. — Извини, — Минхо ластится к руке побитым котёнком, а после тянется к шее Джисона. Он клюёт его в губы устало, совсем на них почти не задерживаясь. Да, кажется, он много всего испортил, потому что сил нет уже ни на что. — Ты меня тоже извини, я даже не думал, что всё так выйдет. Я правда помнил, что надо убраться, просто… Не планировал так долго спать, — Джисон видит, как Минхо снова потухает от его слов. Им всегда было тяжело разобраться в головах и мыслях друг друга, но за четыре года отношений и чуть больше лет жизни под одной крышей они всё же начали хорошо чувствовать и улавливать эмоции. — Эй, не вини себя. Я мог убраться утром, когда ещё не был таким уставшим, но я совсем не подумал, насколько это важно для тебя. — Мне стало обидно, потому что показалось, что моя просьба для тебя ничего не значит. Или что я делаю недостаточно, чтобы… — Извини, котёнок. Мне правда очень жаль, я обещаю, что исправлю этот вечер. Джисон целует его. Влажно, проводя языком по губам, слизывая ненужную солёную влагу. Минхо весь ватный, никак не может сопротивляться чужому напору и уж тем более что-то контролировать. Руки Джисона заползают под рубашку, они слегка прохладные, обжигают чувствительную кожу. Минхо царапает ладонью загривок Джисона, отстраняясь. — Кажется, меня на многое не хватит. Но я тебя очень хочу. И ему ужасно от этого обидно, потому что он давно не чувствовал Джисона. Давно не чувствовал его рук и губ, давно не был нужным и полностью любимым. — Мне хватит тебя целовать и обнимать, а тебе? — Джисон улыбается. Минхо нежный-нежный и хрупкий-хрупкий. — Мне тоже. И целует первым. И всё это так странно, потому что Минхо чувствует себя снова подростком, которого целуют слишком жадно и немного неумело. У него всё тело ноет от усталости, но под рёбрами всё тянет и порхает. Джисон целует очень нежно и приятно. Минхо никогда не мог этому сопротивляться. — Тогда иди в душ и ложись в кровать. Я здесь со всем разберусь. — Джисон отступает, чтобы Минхо смог слезть со стула. Парень переводит на стол взгляд. — Где ты достал цветы? Джисон улыбается, перехватывая букет и протягивая его Минхо. — Карина, наша соседка сверху. Она, оказывается, работает в цветочном. На лестничной площадке пересеклись, и, кажется, она знает, что мы не просто друзья-соседи. Минхо краснеет, сжимая в ладони обёрточную бумагу. Очень красиво. И очень стыдно. — Вот как. Мило. Он всё же думает, что это было глупостью. Они могли сразу обо всём поговорить; Минхо мог бы сразу разрыдаться и побить кулаками стену, а не срываться на Джисона, который за всё это время устал не меньше. Но Минхо почему-то в такие моменты редко думает головой, чаще всего — сердцем. И ему страшно каждый раз потерять Джисона. Он всё же ушёл. Горячие струи душа не смывают весь стресс, но хорошо расслабляют мышцы. Капли воды со звоном разбиваются о кафель, хотя Минхо не уверен, что этот звон не в его ушах. Через полчаса бездумного стояния под горячей водой Минхо набрасывает на тело лёгкую пушистую пижаму, холодит ступни о ламинат и всё же ложится в кровать. На кухне в это время стихает звон тарелок. Кажется, Минхо ещё в душевой улавливал свист чайника. Джисон замечательный. Наверное, даже слишком для беспорядочного Минхо. Никаким перфекционизмом нельзя перекрыть тот мусор в голове, который всегда порождают чувства. За столько лет Минхо так и не понял, что с Джисоном нужно разговаривать, и за это он не может себя не винить. — Как ты? Джисон проскальзывает в спальню незаметно и очень тихо. Заставляет Минхо встрепенуться и сильнее сжать в руках тёплое одеяло. Тот морщится — на правой руке всё ещё ноет утренний ожог и свежий порез, чёрт его дери. — Не знаю, — Минхо качает головой, отбрасывая с лица влажные пряди. Совсем не хочется их сушить, не хочется вообще производить какие-то движения. Пожалуйста, можно он просто отключится? Ему так за всё стыдно, и он так устал. Джисон садится на край кровати, где сплетаются ноги Минхо. Он ставит поднос с чаем и какой-то сладостью на прикроватную тумбочку, а после массирует напряжённые икры, заставляя Минхо слабо простонать. Точно не достоин. Ни капли. — Завтра станет легче, — Джисон мягко улыбается. Он осторожно целует его в лоб, смахивает влажные пряди чёлки в сторону. Любуется. — Я купил твой любимый торт. Поешь. Минхо часто моргает. Да что же это такое. Почему ему так хочется плакать? Он стучит себя кулаком по груди. Почему ты не можешь просто заткнуться? — Ну чего ты? — Джисон снова нежно стирает солёные дорожки. Кажется, они должны были уже за сегодняшний вечер разъесть ему пальцы. Минхо сам не знает, что это с ним. Просто так… больно и хорошо. — Я тоже хотел как-то тебя порадовать. Ты меня радуешь каждый день. Всегда готовишь, всегда слушаешь. А я почему-то делаю это редко: всегда засыпаю раньше тебя, просыпаюсь позже и убегаю на работу. Почти не вижу тебя. Мне тоже ужасно стыдно. — Ты работаешь, наверное, больше, чем я. Тебе сложнее. Минхо играет с пальцами Джисона. Кажется, они уже год как свернули куда-то не туда. Всегда рвались за чем-то нереальным и сложным, потому что понимали: мир не стоит на месте. Им всегда было страшно остаться ни с чем. — Нет, это не так. Ты тоже работаешь и тоже устаёшь. У нас разная работа, но это не оправдание. Я перестал уделять тебе время. Я на самом деле очень боюсь. Минхо поднимает голову, прищуривается. Джисон… он расстроенный и слегка потерянный. Тоже не смотрит прямо, говорит куда-то в колени Минхо и всё мнёт его здоровую ладонь, избегая повреждённой. Минхо поднимает перемотанную новым бинтом руку — он уже смог сделать это сам — и гладит Джисона по волосам, просит посмотреть на него. — Чего ты боишься? И Джисон сдаётся, забираясь в постель рядом с Минхо. Плечом к плечу, остаётся только повернуться полубоком. Им уже по двадцать пять, но они всё никак не научатся жить правильно. Наверное, слишком рано понимать, как нужно, если даже их любовь — «неправильная». Джисон криво улыбается, костяшкой пальца стирает с щеки Минхо оставшуюся влагу. — Сначала я боялся, что не реализуюсь. Помнишь, где мы с тобой жили? Минхо хмыкает. — Да, делили двушку с тараканами и пьяными соседями, которые путали двери. Только через год, когда Минхо нашёл первую работу в интернете, а Джисон спал по три часа, работая на двух работах, они смогли переехать сюда. И только мечтать о собственной недвижимости. — Когда я признался, что люблю тебя, то понял: я просто не вынесу, если у тебя чего-то не будет. Не смогу смотреть, как ты нуждаешься или как мы тонем в нищете. Я хочу, чтобы у тебя было всё лучшее, хочу, чтобы это лучшее также было у моих родителей. Поэтому я стал упахиваться как лошадь, — Минхо хотел бы прервать Джисона, сказать, что ему не нужно это «лучшее», если рядом нет его самого. Но это было и так очевидно, поэтому после короткой паузы Джисон продолжил: — Только на этот страх наложилась ещё боязнь тебя потерять. Мы стали мало проводить времени вместе. Каждый раз, когда я ехал домой, думал, как хочу провести с тобой вечер. Как хочу тебя поцеловать, как хочу сделать тебе приятно. И каждый раз засыпал. Или… или думал, что мне нужно сделать завтра, чтобы пораньше закончить работу. Но работа никогда не заканчивалась. Минхо, я очень боюсь тебя потерять. Очень. Последнее слово Джисон говорит на выдохе, едва шевеля губами, и утыкается лбом в плечо Минхо. Глупый-глупый Минхо. Им обоим было сложно, но Минхо почему-то редко смотрел на ситуацию со стороны Джисона. Тот же никогда не говорил о своих страхах, будто они были слишком очевидны или постыдны. — Мне тоже страшно, — Джисон поднимает голову, снова беззвучно шевеля губами: «Почему?» — Я тоже часто думаю о том, чего достиг. И мне кажется, что я не успеваю за своими сверстниками, которые уже построили семьи или имеют свой дом. Только когда я слишком долго об этом думаю, вспоминаю, что у Чона богатые родители, а Сону работает в фирме отца, и его учёба оплачивалась не им. Не знаю… Это редко служило оправданием. И когда ты стал работать больше, мне показалось, что я должен делать хоть что-то, чтобы соответствовать, — Минхо бегает глазами по напряжённому лицу Джисона. Нет, они всё же очень похожи. — Но больше всего я тоже боюсь тебя потерять, — Минхо обхватывает лицо Джисона ладонями. — Никогда больше не уходи. Слышишь, никогда. Прошу. Не уходи так, как бы сильно мы ни ругались. Я очень жалею, что так сегодня поступил. Они очень похожи. Они неправильно любят, неправильно живут. Они ещё не купили квартиру, скоро им двадцать шесть, что уже ближе к тридцати. Они не могут обручиться и не могут завести детей. Как бы Минхо ни старался делать всё правильно, это всегда рушилось. Что с ними не так? Почему они всегда должны бояться? — Кажется, мы оба глупые, — Джисон улыбается, притягивая Минхо ближе. Кажется, они просто очень влюблённые. — Кажется. Джисон тянет Минхо на себя, и тот заваливается пластом на его грудь. Целует и получает поцелуи в ответ. Джисон целует его — сначала робко, во влажные от недавних слёз щёки, а затем накрывает губы Минхо своими. У Минхо не получается себя сдерживать: он цепляется пальцами за футболку, морщится от боли в руке. Но Джисон зализывает всё. Он целует медленно, будто не делал этого целую вечность. Будто снова пробовать Минхо на вкус — это единственное, что он может. Будто целовать Минхо — это высшая награда. — Я так тебя хочу, — Минхо отстраняется, тонкая ниточка слюны тянется, пока не разрывается, пачкая ткань. — Но я так устал. — Люблю тебя, — Джисон говорит только это и целует костяшки его пальцев. — Хочу, чтобы ты поел, выпил чая и отдохнул. — Ты будешь меня обнимать? — И даже целовать. Минхо улыбается, перекатываясь на свою часть кровати. — Я тоже тебя люблю, Джисон. Ты просто не представляешь, как сильно.

⤜♡→

Четырнадцатое февраля можно было вычеркнуть из календаря, но Минхо благодарен этому дню. Благодарен, потому что в очередной раз понял, как сильно он любит и как сильно он любим. Понял, что вставать рано — это не его обязанность, а выбор. Минхо нравится готовить для Джисона, нравится наводить уют. Минхо нравится будить Джисона горячим кофе и поцелуями. И Джисон Минхо очень нравится — до глупости слезливо. — Ты всё еще колешься, — Минхо морщится, но продолжает целовать Джисона. Он оставляет влажную дорожку от подбородка к ключицам, тянется выше, всасывает кожу. Следит. Кажется, играется. — Но мне нравится. Джисон невнятно стонет, окончательно просыпаясь. Минхо сейчас ступает по очень опасной грани. — Ты меня хочешь разбудить или возбудить? Минхо хочет его любить. Хочет сделать ему приятно. Хочет подарить Джисону хороший выходной, где будет вкусный завтрак и ужин. Февраль радует снегом: он ложится с самого утра влажными хлопьями на асфальт и липнет к оконной раме. Минхо хочет тоже отдохнуть, поэтому игриво улыбается, позволяя Джисону уложить себя на спину и поцеловать чуть глубже, чем он мог позволить себе до этого. — Ты как? — Джисон не выглядит сильно обеспокоенным. Минхо выглядит хорошо, даже не помято. У него немного красные глаза после вчерашнего вечера, но это не страшно. Главное, чтобы сердце не кровоточило. — Так, будто хочу тебя. Джисон хмыкает, усаживаясь на чужие бёдра. У них не было времени на утренние ласки. Уже год как не было, даже, может, больше. Джисон уже и не помнит, когда в последний раз они позволяли себе что-то большее, чем просто быстрый секс, чтобы снять напряжение. Он не помнит, когда заботился полноценно о Минхо, и не помнит, когда Минхо заботился о нём. И это ужасно. И очень-очень непростительно. — И как именно ты меня хочешь? — Джисон улыбается, подхватывая подбородок. Тянет чужую нижнюю губу, проводит большим пальцем по кромке зубов, целует снова. — М? — Так, что проторчал в душе час. Это тоже непозволительная роскошь — заботиться о себе. Почему в этом мире всегда нужно думать о других? Почему всегда нужно гнаться, играть в догонялки, чтобы почувствовать себя полноценно счастливым? Минхо не понимает. Он сейчас счастлив. Счастлив чувствовать на себе тяжесть Джисона и всю его любовь, когда тот оставляет на нём влажные следы, когда разминает чувствительную кожу, когда помогает снять одежду и только и делает, что шепчет, как сильно он любит. Минхо любит тоже. Джисон тянется к прикроватной тумбочке, быстро выуживая смазку и презервативы. — Ты же в курсе, что ты мой сегодня целый день? — Джисон вздергивает бровь и целует в плечо. Минхо остаётся только счастливо смеяться. — И у меня для тебя есть подарок. Вот оно как. Минхо даже об этом не думал. — Будет очень приятно, если ты меня хорошенько трахнешь. Джисон невнятно что-то бурчит, покрывая поцелуями родную спину. Он спускается ниже, к оголённым ягодицам. Минхо открытый и Минхо всегда желанный. — А как насчёт того, чтобы тебя любить? И Минхо нечего на это ответить, кроме протяжного стона, когда пальцы Джисона, наконец, оказываются в нём. И это можно принять за согласие. Минхо сегодня хочет плакать только от удовольствия, только от всепоглощающего счастья, которое он испытывает. Простыни липнут к влажному животу, Джисон не спешит делать что-то с чужим возбуждением. Он играется пальцами, приятно растягивая и задевая комок нервов. Минхо не вынесет этого. Кажется, он останется влажным пятном на их кровати до конца дня. Он хнычет в подушку, когда Джисон, не вынимая из него пальцев, подтягивается вверх. Целует ухо, оттягивая зубами мочку. — Значит, ты готовился? Минхо вообще-то смущён. Всегда будет смущён, сколько бы раз они ни занимались сексом. Джисон во всём у него был первым. Джисон всегда его всему учил. — Да… — Как сильно? Наверное, он издевается. Возможно, мстит. — Джисон, прошу. И смеётся, утягивая в новый поцелуй. Чего Минхо в следующий момент не ожидает — так это языка Джисона, который скользит внутрь него вместе с пальцами. Это так стыдно. Это так приятно. Минхо шепчет что-то типа «Господи», зная, что Джисон всё слышит. И Минхо кончает нетронутым, когда чувствует в себе четвертый палец и когда Джисон в последний раз лижет по открытому отверстию. — Отвратительно, — Минхо лежит на животе. Он запачкался в своей сперме, но его всё равно целуют. — Но тебе это нравится. Определённо. Джисон переворачивает Минхо на спину, оставляя на шее узоры его любви. Оглаживает липкий живот, снова скользит между ног. Джисон ещё не кончил, но Минхо всегда был слишком чувствительным после первого оргазма, и давно у него не было сил на второй. — Справишься? Мы можем и по-другому. Минхо качает головой, раздвигая ноги. Ужасно пошло, но Джисон весь его и только для него. И никто, кроме Джисона, его таким не увидит. А Джисон никогда его ни в чём не упрекнёт и не осудит. — Ты можешь. Но вечером моя очередь, — Джисон смеётся ему в губы, лижет щеку. — Посмотрим, кто кого. Но это, конечно, всё в шутку, потому что Джисон даст Минхо всё, что тот попросит. Даже если это будет весь мир у его ног. Джисону достаточно будет возлечь к ним. Минхо обвивает талию Джисона ногами, чувствуя, как тот осторожно входит. Наверное, это никогда не было сильно приятно, но Джисон всегда знал, куда надавить и как расслабить. Поэтому он целует слишком нетерпеливо и напористо, так что сперва бьётся зубами. Он сам долго не продержится, и как только видит, что Минхо достаточно расслаблен, двигается. Беспорядочно, но стараясь доставить удовольствие. Минхо никогда не требовалось много времени, чтобы снова возбудиться — Джисон для него всегда был желанен, даже тогда, когда Минхо старался все чувства отвергать. Это было ошибкой, очень большой ошибкой, и он рад, что её поборол. Потому что сейчас может, зажмурив глаза, видеть звёзды и чувствовать, как внутри него рассыпается целая галактика. Он мычит в поцелуй, вскрикивая чуть громче, когда Джисон сильнее цепляется за его бёдра. От повреждённой руки, которой он держится за край подушки, разливается колючая боль, но она смешивается с тем удовольствием, которое ему дарит Джисон. Минхо открывает глаза, его ноги скользят по талии парня. — Д-джи… Я долго не смогу… — у Минхо слезятся глаза. Джисон целует-целует-целует. Он замедляется, толкаясь глубже, с оттяжкой. — Всё в порядке, ты не один. Минхо не выдерживает ровно в тот момент, когда ладонь Джисона касается его члена, а фрикции возобновляются с новой силой. Минхо снова кончает раньше, его знобит, он весь сжимается, но сразу после этого чувствует обмякшее тело Джисона на себе. Улыбается, смаргивая с глаз влагу. Им требуется еще несколько минут, чтобы полностью прийти в себя. Джисон кое-как докидывает до мусорки презерватив, кое-как отлипает от чужой груди. Глаза в глаза. Так долго друг на друга смотреть — это тоже непозволительная роскошь. — Я так люблю тебя. И мне не нужен никакой праздник, чтобы тебе это говорить или показывать. Я обещаю, что скоро всё наладится. И Минхо ему верит. Потому что слишком сильно Джисону доверяет. Не только своё тело, но и душу. Джисон встаёт первым, натягивает на себя спортивки и бежит быстро в гостиную. Минхо уже тоже хочет встать, но видит в проёме Джисона. Тот держит возле груди какой-то пакет. — Что это? — Я же сказал, что у меня есть подарок. Минхо смущённо качает головой. Не договаривались же. И Джисон видит, о чём тот думает, и, садясь рядом, прерывает: — Это символически. Просто захотелось кое-что попробовать и сделать для тебя. Посмотришь? Конечно, посмотрит. Минхо улыбается, когда держит в руках керамическую кружку. Она слегка кривовата, Джисон признаётся: «Сам делал». И карандашница совсем не похожа на карандашницу, да ещё и такого яркого цвета, что не впишется в интерьер кабинета Минхо. Но Минхо от того, что он держит в руках, так хорошо и тепло, что он только шепчет еще сто раз «люблю». — Это парные? — Минхо смотрит на два разных браслетика, черный и белый. На них сплетённые кошачьи лапки. — Ага. Девушка, которая помогала мне в гончарке, подкинула. И Минхо только шепчет: «Мило». Он обнимает Джисона, укладывая на его плечо щёку. Так спокойно и так тепло. Минхо смотрит, как снег липнет к стеклу окна, и думает, что сегодня он самый счастливый человек. — Спасибо, Джисон. И Минхо обещает Джисону самый вкусный ужин. Джисон говорит только: «Как хочешь». И весь день они проводят, не отлипая друг от друга. Не потому что должны или обещали. Потому что любят. И в любви, правда, есть спасение и счастье. Человеку нужен человек. А любви достаточно их двоих.