Мразь

Бар был дрянным, паршивым отстойником и назывался «У Хэнка». Третьесортное заведение с банальным названием, от которого тянуло блевать. Владелец с маленьким членом и бармен по совместительству точно хотел компенсировать себе чувство собственной важности, нацепив собственное имя на вывеску. Внутри всё тоже соответствовало названию. Дыра была еще та, тесное помещение с прокуренным потолком, липкий полом, залитым пивом и разукрашенным харчками, с дешевым пойлом и примитивной музыкой, от которой закладывало уши. Но после миссии, когда адреналин только начинает отпускать и хочется просто забыться и не думать ни о чём, лучше места для расслабона было не найти. Гражданские сюда не совались, знали, что это вотчина военных. Местные копы тоже предпочитали делать вид, что бара не существовало в реальности. Слишком много бывало раньше проблем от пьяных спецназовцев, и теперь полиция попросту выбирала не связываться. Призрак не любил подобные клоповники. Слишком раздражало. Подвыпившие рожи сослуживцев, их шутки, подколы, бесящий смех. Смотря на это, ему всегда хотелось сломать пару рук и проломить кому-нибудь череп до кучи. Расслабляться ему было не нужно. Не было у него такой необходимости. Расслаблялись те, кто боялся умереть, кто хотел жить, кого успешное возвращение на базу из очередной мясорубки повергало в состояние, близкое к экстазу, со стоящим хуем и горящими глазами. Он всегда смотрел на это с презрением. Он не боялся. Он не хотел. Его не повергало. Он и так уже умер. Его даже похоронили, как и положено, в шикарной могиле, в дубовом гробу, обитым бордовым бархатом. Саймон Райли задыхался там, в той могиле, от нехватки воздуха, орал в темноту, молотил кулаками, сбивая их в кровь, по доскам. Саймон Райли хотел жить. Саймон Райли боялся смерти. А потом Саймон Райли умер. И то, что вылезло на поверхность из той могилы, разрыв костями мёртвого предателя рыхлую землю, оно больше не было Саймоном Райли. Оно было Призраком. Оно не цеплялось за жизнь. Оно не тряслось за собственную сохранность. А к чему? Если ты уже раз умирал, то смысл теперь переживать о втором разе? Оно могло войти в здание, которое вот-вот взорвется, не потому, что было храбрым, а потому что концепция спасения своей шкуры для него утратила приоритет полностью. Оно могло игнорировать ранения, которые остановили бы любого другого. Могло пытать врагов с эффективностью мясника, хладнокровно, методично и безжалостно. Саймон был мертв, а Призрак был всего лишь функцией. А у функции не было базовых моральных качеств, и функции не нужны были друзья. Нет, он, конечно, прикрывал бы напарников, тащил их на себе, но только потому что без них он был бы менее эффективен. Но если напарник погиб бы... Ну что ж, ему было плевать на это с высокой горы. И именно поэтому он не видел смысла в этих общих попойках. Но их любила она. Эми Дэвис. Поэтому Призрак тоже предпочитал всегда на них присутствовать. Не участвовать, а именно присутствовать. Наблюдать, анализировать, делать выводы. Он и сейчас сидел в углу бара, в тени, прижимаясь спиной к стене. Маска на месте, он никогда не снимал балаклаву на людях. Стакан с виски на столе стоял нетронутый. Он не пил. Вообще редко пил, алкоголь притуплял реакцию, а реакция была единственным, что отделяло его от пропасти. Поэтому и сегодня он просто держал время от времени стакан в руке, грел ледяные пальцы о теплое стекло, а потом ставил назад. И смотрел. На то, как в центре зала, под мигающим неоном блеклых лампочек, танцевала Эми. Она смеялась, запрокинув голову, демонстрируя тонкую шею в глубоком вырезе белой майки каждому желающему. Смеялась открыто, легко, задорно как-то и радостно, будто у неё и проблем особых не было. Волосы, густые, каштановые, с золотистыми отблесками, разметались непослушной волной по плечам, обычно она на базе их в строгий пучок закалывала, тут же всегда оставляла распущенными и свободными. Она плавно и соблазнительно двигалась под музыку, виляя аппетитными бедрами, поднимала руки вверх так, что ткань на груди натягивалась и слишком явно обрисовывала упругие холмики. Кайл кружил её, обхватив за талию. Она смеялась от этого радостно. Соуп держал за плечи, помогая ей двигаться. Даже Роуч, забыв про недавние разборки, они поссорились в оружейке из-за чего-то, улыбался ей и кивал головой в такт музыке. Обычное дело, казалось бы. Свои в доску, сослуживцы, напарники расслаблялись в баре после адовой миссии. Но Призраку это не нравилось, он сжал стакан так сильно, что пальцы побелели. Он не понимал, что за чувство ворочается у него в груди при взгляде на эту картину беззаботного веселья. Там не могло быть ничего, что могло бы чувствовать. Там, где раньше было что-то живое, теперь жила только пустота, холодная, темная и бесконечная. Но сейчас в этой пустоте будто искра проскочила. Словно короткое замыкание в отключенных и обесточенных проводах. Раздражение. Вот что это было за ощущение. Она тряхнула волосами, задев прядями лицо Соупа. Засмеялась игриво, поправила бретельку майки, тонкая, легкая ткань опять натянулась, обтягивая грудь так, что соски видно было. Кто-то из местных завсегдатаев, какой-то пехотинец из соседнего подразделения, что бухал неподалеку со своей компанией, обернулся, проводил её похотливым взглядом. Она не заметила. Или заметила, но ей было плевать. Она улыбалась и наслаждалась отдыхом. И вот тогда в голове у Призрака щелкнуло. Моя. Мысль пришла не как осознание, не как решение, принятое после долгих раздумий. Она пришла к нему как факт, аксиома. Как то, что не требовало доказательств. Он смотрел на неё, на то, как она махала Кайлу, выбиравшему очередную песню в автомате. На то, как смеялась над какой-то глупой шуткой Роуча, и видел не человека, не девушку, не солдата своей группы, не хорошего снайпера. Он видел вещь. Принадлежность. Свою территорию. Моя вещь. А вещи не смотрят на других и им не улыбаются. Эми чокнулась с Соупом стаканами, допила свое пиво, поставила стакан на стойку. Что-то сказала Кайлу, Призрак не разобрал слов, только заметил, как она склонилась к нему ближе, почти касаясь его предплечья грудью, и шепча ему на ухо, тот засмеялся, кивнул ей. Она похлопала его по плечу и направилась вглубь бара, туда, где висела на стене обшарпанная табличка с надписью «WC». Призрак медленно поднялся. Внутри не было ни злости, ни ревности в человеческом понимании. Только холодное, чёткое намерение. Вещь вела себя неправильно. Вещь нужно было поставить на место. Это было не наказание. Это просто была... коррекция. Он вышел из своего угла, пересек зал, не оглядываясь на снующие вокруг пьяные рожи. Никто не обратил на это внимания. На то, что он пошёл за ней. Это было ожидаемо, в этом баре все были заняты собой. Людям плевать на других людей, по большому счету, как и на то, кто за ними охотится. Коридор в задней части бара был узким и темным, с затхлым, каким-то спертым воздухом, видимо херов хозяин экономил на вентиляции. Тусклая лампочка под потолком рвано мигала, выхватывая из мрака облупившуюся серую краску на стенах и грязный заплеванный пол. Из зала продолжала доноситься музыка, но приглушенная и далекая, будто из другого мира. Пахло плесенью, дешевым освежителем воздуха с ароматом цитрусовых и чем-то кислым, похожим на блевотину, что было, впрочем, не удивительно, учитывая контингент посетителей. Призрак прошёл в конец коридора, встал у стены возле двери в туалет, прислонился плечом к штукатурке, скрестив на груди руки, и стал ждать. В голове царила полная тишина. Никаких мыслей о последствиях, о том, что она пожалуется кому-нибудь завтра, что обратится в полицию, и что это может разрушить его жизнь и карьеру. Последствия — это для людей, у которых есть будущее. У него не было будущего. Было только сейчас, только потребность поставить её на место, утвердить контроль, заставить слушаться. И он готов был сделать это силой, потому что не видел в ней личности. Он ни в ком в принципе больше не видел личности. Все окружающие были для него просто функциями. Капитан, напарник, водитель, пилот, свой, враг, противник. Все исполняли определенные роли в его окружении. А она была ещё хуже, чем функцией. Она была его вещью, его владением. Он хотел её. Не так, как хотят мужчины женщину. Не с нежностью, не со страстью, не с желанием любить по-настоящему. Он хотел её как инструмент для удовлетворения своей потребности. Как способ разрядки. Как вещь, которая принадлежит ему по праву сильного. Дверь в туалет открылась. Эми вышла, всё ещё взвинченная и радостная, поправляя ремень джинсов, глаза были опущены вниз. На губах ещё держалась улыбка, легкая, расслабленная, пьяная. Пиво хорошенько ударило ей в голову, но приятно, тепло, без тяжести, просто с небольшим головокружением и дезориентацией. Волосы растрепались, щеки раскраснелись. Она сделала шаг вперёд. И врезалась в стену. Ну ей так показалось сначала, вот только это была не стена, а грудь, широкая, твердая, бугрящаяся мускулами, в черной рубашке, застегнутой на все пуговицы. Эми вдохнула, и её окутало запахом пота, пороха, стали и дымной хвои. Знакомый до мурашек, до дрожи, до холодка между лопаток запах. — Призрак? — она подняла глаза, и её улыбка стала ещё шире, будто она и правда ему обрадовалась. — Ты чего здесь? Тоже в туалет хочешь? Я задержалась немного, пока умылась, что-то так жарко стало... Он молчал, пока она тараторила. Смотрел на неё сверху вниз. Отмечал каждую деталь: хмельной блеск в глазах, влажные алые губы, капельки воды на коже и слегка намочившиеся у лба волосы, пульсирующую синюю жилку на шее. Она была очень красивая. А ещё слишком живая, настоящая. Теплая, сладкая. Моя. Он поднял руки и грубо толкнул её в грудь. Всего одно движение, не стоившее ему особых усилий, а она уже влетела обратно в туалет кубарем, споткнулась обо что-то, ухватилась за раковину, чтобы не упасть. Призрак шагнул за ней, дверь закрылась, щелкнул замок с оглушающим в тишине лязганьем. Эми обернулась растерянно, она ещё даже не успела осознать, что происходит. Мозг, привыкший доверять безоговорочно товарищу по оружию, отказывался обрабатывать происходящее. Он стоял в дверях. Огромная чёрная фигура в этом тесном, воняющем хлоркой помещении. Плечи почти упирались в косяки, он был слишком высоким и массивным, и угрожающим. Маска, белый череп в полумраке помещения, казалась ожившей. А вот его глаза в прорезях, два темных провала, в которых ничего не отражалось, наоборот были полностью мёртвыми. — Ты чего? — Эми повторила, но уже не так уверенно и радостно, как в первый раз, голос уже дрожал от ужасного предчувствия. Что-то было не так. Она не хотела в это верить, но ей показалось, что даже сам воздух изменился между ними. Стал тяжелым, густым. Заискрился опасностью, первобытной, животной, от которой волосы встают дыбом на теле, а мозг кричит «беги», даже если ноги подгибаются и не слушаются. — Призрак? — она проблеяла жалко, попыталась улыбнуться, хотя внутри уже похолодело и кишки скручивало спазмами. — Ты что пьян? Это не смешно, давай выйдем... Он шагнул к ней. Расстояние между их телами сократилось в какие-то считанные секунды. Эми оказалась зажата между раковиной и ним. Край холодного фаянса впился в её поясницу, ободок унитаза уперся в ногу. Она схватилась руками за край раковины, попыталась обойти его, сдвинуться. Не получалось, было слишком тесно, ни развернуться, ни отступить, ни вырваться. Призрак нависал сверху огромной молчаливой тенью, закрывая ей свет единственной тусклой лампочки, перекрывая воздух, закрывая весь мир собой. — Призрак... — она всхлипнула ещё раз, шепотом. Её начало трясти, голос срывался. Он же просто медленно наклонился к ней. Маска зависла в дюйме от её лица. Его дыхание через ткань осело на её губах, оно пахло виски и чем-то темным, звериным, древним. Запахом хищника. — Ты как шлюха себя вела, — сказал он размеренно. Слова выходили ровно, спокойно и буднично. Таким голосом обсуждают погоду или планы на завтра, а не обвиняют коллег в непристойном поведении. — Танцевала. Улыбалась. На мужиков смотрела. — Что? — Эми не поверила своим ушам, встряхнула головой, попыталась засмеяться, думая, что это всего лишь какая-то странная шутка. Не мог же он вот так просто бросать ей в лицо такие обвинения. Да на каком основании? Они просто служили вместе, были приятелями. Она ничем ему не была обязана. — Я же просто отдыхала, мы все отдыхали. Это же наши, друзья, Кайл, Джонни... — Наши? — Призрак чуть склонил голову к плечу. Жест любопытный, почти участливый. — А может, ты вообще шлюха? Может, ты и в армию пошла, чтобы тебя тут драли все, кому не лень? Как шлюху? Эми застыла. Холод побежал по позвоночнику, ледяной и липкий. Сердце пропустило удар, потом забилось с удвоенной силой где-то в горле, перекрывая дыхание. Её затошнило, во рту стало горько и кисло одновременно, она поморщилась, сглотнула. — Ты... Ты чего? — помотала головой из стороны в сторону, отказываясь верить в то, что слышала, голос сел, сорвался на какой-то жалкий хрип. — Призрак, это не смешно. Отойди. Он не двигался с места. Просто стоял и смотрел на неё. И в его глазах она не увидела отражения обычных человеческих чувств, ни злобы, ни похоти, ни даже интереса. Только пустота. Абсолютная, бескрайняя, жуткая, мертвая. Её пробрало ознобом, тело заледенело от ужаса. — Отпусти меня, — она попыталась оттолкнуть его, уперлась ладонями в его грудь. Камень. Чертова броня под тканью, его мышцы даже дрогнули. Ей и на дюйм не удалось его сдвинуть в сторону. — Отпусти меня! Сейчас же! Она заорала отчаянно, сорвалась на паникующий крик. Призрак даже не моргнул. Продолжал смотреть на неё сверху вниз. Пустыми глазами. Как на вещь. Как на кусок мяса в магазине, который уже взвешен, оплачен и ждет своей очереди. — Пожалуйста, — Эми забилась в истерике, задергалась, пихая его в грудь, из глаз прорезались первые слезы. — Саймон, пожалуйста, не надо. Я же ничего не делала. Я просто... Саймон. Имя резануло ему слух. Саймон умер. Саймон остался там, в гробу, в Мексике, воняя гниющим мясом предателя, вместе с которым его закопали. Тот, кто стоял здесь, был не Саймон. Только его оболочка. Только тень, отголоски его прошлого. Я не Саймон. Я Призрак. Я ничто. Он перехватил ее запястья. Одной рукой, ему хватило умения. Сжал с силой, не сдерживаясь, она взвизгнула от боли, кости ощутимо хрустнули, и на секунду ему показалось, что он чувствует этот звук где-то глубоко внутри, что что-то откликается, отдается знакомой дрожью. Прислушался внимательнее. Но нет. Просто эхо. Просто память тела о том, что когда-то означала для него боль. Он развернул её рывком к себе спиной. Швырнул животом вниз на раковину. Край врезался ей в солнечное сплетение, у Эми перехватило дыхание. Перед глазами вспыхнули звезды, голова закружилась, она на мгновение выпала из реальности. — Нет! — закричала, как только пришла в себя. — Нет, отпусти! Помогите! Кто-нибудь! — Давай, кричи, — разрешил он спокойно. Даже не повышая голоса. — Музыка там громкая. Не услышат. Эми задергалась, пытаясь вырваться. Попробовала собраться, сосредоточиться сквозь панику. Она же солдат, она тренированная. Она может отпор дать, бороться с ним, сопротивляться. Ударила локтем назад, он провалился в пустоту. Попробовала пнуть ногой по голени, не достала. Он уклонялся легко, словно она была маленьким жалким котёнком, а он бойцовским псом. Он был везде, повсюду, сзади, сверху, прижимал её собой, давил своим весом, методично ломал сопротивление. Его тело работало как машина, точно, экономно, без лишних движений. Мелькнула мысль: чего же стоило всё твоё обучение в армии, если ты против него как слабая девочка. И Эми уже навзрыд заплакала. Сопротивляется. Глупая. Бесполезная. Все они сопротивляются сначала. Потом перестают. — Не надо! — она рыдала отчаянно, упираясь ладонями в мокрый, скользкий край раковины. Слёзы чертили дорожки по горящим щекам, смешивались с соплями, слюнями. — Я не хочу! Ну пожалуйста! Пожалуйста, Саймон! Саймон! Имя это опять. Заткнись. Просто закрой свой рот уже. Он рванул её джинсы, даже не стал расстегивать. Ткань треснула, пуговица отлетела в стену, звякнула о кафель. Холодный воздух осел мурашками на коже её бёдер, когда он стянул штаны вниз, к её коленям. Трусики, тонкие, кружевные, купленные ею в прошлом месяце в городке, чтобы чувствовать себя красивой даже в армии, затрещали под его пальцами и упали в грязь под ногами белыми тряпочками. — Нет! Нет! Не надо! Нет! — она повторяла как заведенная. Кричи. Мне всё равно. Он даже не замедлился, не задумался о том, что это неправильно. Для него всё было правильно. Хозяин не спрашивает у вещи, как ему ею пользоваться. Его колено втиснулось между её бедрами, он раздвинул ей ноги. Она билась орала, рыдала, выла, дергалась, царапала раковину, ногти ломались, срывались, оставляя кровавые полосы на эмали. Бесполезно, он был гораздо сильнее. Всегда сильнее кого бы то ни было. Он пережил гроб. Он пережил пытки. Он пережил смерть. Что такое её сопротивление против того, что уже было в его реальности? Призрак расстегнул штаны, достал член. Эми не видела, но кожей почувствовала, каждой своей клеткой, которая билась в истерике, всем ужасом, который заполнил её тело до краев, выгоняя её из собственного разума и оставляя только трясущуюся развалину. Горячий, твердый орган уперся туда, куда было нельзя, куда было больно, куда было страшно. Она снова дернулась, пытаясь отодвинуться, но он прижал ладонью поясницу, зафиксировал, вдавливая ещё больше в раковину, лишил возможности двигаться. — Пожалуйста... — она уже не кричала, скулила только искусанными в кровь губами, ещё надеясь на какое-то спасение. — Пожалуйста, не надо... Спасения не последовало. Призрак плюнул на ладонь, опустил её к члену, размазал слюну по себе пальцами. Потом прошелся по её промежности, но мельком, грубо, не сильно смазывая, только так, чтобы вошло. Смазка была не для неё, не для её комфорта, а для него. Чтобы процесс пошел быстрее, чтобы не тратить лишнее время. Он приставил головку к входу во влагалище, толкнулся бёдрами, и вошёл в неё. Одним резким движением. Рванул вперед, продавил, сломал, взял, присвоил. Она завыла жутко. Громко, страшно, нечеловечески, душераздирающе. Звуком, который не должен вырываться из груди человека. Звуком умирающего животного. Он даже не замедллился. Просто ухватился за её задницу и стал трахать грубыми быстрыми фрикциями. Пах шлепался о её ягодицы, раковина впивалась в живот при каждом толчке, перед глазами у Эми расплылось, внутри что-то горело, рвалось, умирало. Она, не переставая, плакала. Призрака её слёзы не остановили, он только ускорился. Толчок. Ещё. Ещё. Ритмично, методично, глубоко, отрывисто. Без страсти, без злости, без ничего. Просто работал телом, как поршнем, загоняя в неё свою темноту. Внутри было пусто, ни особого удовольствия, ни отвращения, ни торжества, ни похоти. Только механическое движение, необходимая. разрядка, сброс, наказание. Так надо. Она моя. Она должна это знать и не выебываться. — Больно! — она орала, хрипела, всхлипывала, ерзала по раковине. — Мне больно, хватит, не надо, пожалуйста! Перестань! Прекрати! Он не прекратил. Он насиловал её и смотрел прямо перед собой в зеркало. Видел её глаза там, в мутном стекле, в отражении. Красные, мокрые, безумные от боли и ужаса происходящего, слезы дрожали на её ресницах. И свои видел тоже чуть выше. Пустые в отверстиях маски, холодные, чёрные, равнодушные. Интересно, она видит разницу? Видит, что там, за маской, никого нет? И меня там тоже нет. Только тьма. Толчок. Ещё. Ещё. Живот Эми уже практически горел от ударов о раковину. Но внутри горело сильнее. Кровь текла по ногам, она чувствовала, как что-то горячее стекает по её бедрам, смешивается там с потом. Запах железа заполнил тесное помещение, смешался с вонью хлорки и дешевого моющего средства для рук, стоящего в прозрачном флаконе на полочке. Она перестала кричать. Просто висела на раковине, всхлипывая, цепляясь обломанными ногтями о её край. Дрожала мелкой дрожью, как подбитая в полёте птица. Хорошо. Так и надо. Без боли не приходит понимания. Он кончил быстро. Просто впился вдруг пальцами в её ягодицы, оставляя синяки на коже, ускорился, задолбил её как одержимый, и застыл, задвинув как можно глубже, вжался в нее, замер так на секунду, слил в неё сперму. Выдохнул, пережидая последние судороги оргазма, потом вытащил член и шагнул назад, переставая её удерживать. Эми сползла по раковине вниз, упала коленями на грязный пол. Сжалась в комок, закрыла голову руками, пытаясь спрятаться, стать маленькой, невидимой, умереть, раствориться, больше не чувствовать. Призрак стоял над ней, заправлял член в штаны спокойно, дыхание успокаивалось, возвращалось к норме. Посмотрел вниз мельком, член был в крови. Её крови. Он вытер его о её же порванные трусы, валяющиеся на полу, которые подобрал, нагнувшись. Машинально отметил: девственница. Ну и что? Ну была. Теперь нет. Какая разница? Для него никакой. Просто факт. Как цвет кафеля на стенах. Как то, что вода в кране холодная. Была и нет. Он не чувствовал от этого ни торжества, ни сожаления, ни даже удовлетворения от того, что он у неё первый. Мысль пришла и ушла, не задержавшись. Как информация, не имеющая веса. Он просто обозначил свою территорию, и этого ему было достаточно. Он отбросил трусики в сторону, застегнул штаны, ремень звякнул, ткань зашуршала, заглушая её загнанное дыхание. Достал бумажник, отсчитал купюры и бросил деньги прямо перед ее лицом. Они разлетелись по полу веером, несколько банкнот упали в лужицу воды и крови на кафеле. — Купи экстренную контрацепцию, — посоветовал всё так же ровно и буднично. — Если забеременеешь, твои проблемы. Эми не шевельнулась, не дернулась, даже не подняла голову, чтобы посмотреть на него. Он постоял секунду, глядя на сжавшийся комок плоти у своих ног. И на эту маленькую секунду, меньше даже, чем мгновение, где-то в глубине его пустоты что-то дрогнуло. Что это? Жалость? Нет. Просто спазм. Просто память. Просто отключенные нервы сбоили без напряжения. Призрак развернулся, прошел к двери, щелчок замка. Дверь открылась и закрылась за ним. Эми осталась одна в помещении. Тишина стала нестерпимо оглушающей. Только музыка негромко лилась издалека. И если очень сильно прислушаться, можно было разобрать гул голосов, смех, звяканье стаканов. Там, в зале, жизнь продолжалась, как будто ничего и не произошло здесь, в темноте. Как будто чья-то жизнь не была только что бесповоротно разрушена. Она продолжала сидеть на полу туалета, глядя на деньги, размокающие в луже. Джинсы были порваны, трусиков не было, между ног саднило и стекала сперма вперемешку с кровью. Кафель был холодный, липкий, ягодицы сводило спазмами, но она не чувствовала. Она не плакала. Просто сидела и смотрела на розовые бумажки, пропитывающиеся водой и кровью. Внутри что-то умерло. Точно так же, как умерло в нём когда-то давно, в другом мире, в другом аду. Она подумала об этом на секунду, о том, что он, наверное, тоже когда-то сидел так. На грязном полу. В луже собственной крови. Смотрел на что-то и понимал, что мир никогда уже не будет прежним. Ей не стало легче от этой мысли. Ей стало только страшнее. Потому что если он прошел через это и стал таким, значит, и с ней случится то же самое. Значит, внутри неё сейчас зарождается такая же пустота, такая же тьма. Она закрыла глаза. Музыка гремела за стеной. Кто-то смеялся. Жизнь продолжалась. Но Эми Дэвис в ней больше не было. Призрак спокойно и уверенно шел по коридору назад, в зал. Внутри не было ни облегчения, ни тяжести от содеянного, ни мыслей, ни раскаяния. Только знакомая пустота, теплая и уютная, как старая любимая поношенная одежда. Он сделал то, что должен был. Поставил вещь на место, получил разрядку. Всё снова работало как надо, как было правильно. Он сел на своё привычное место в углу, в тени. В баре всё так же гремела музыка. Кайл заказывал еще по одной. Соуп рассказывал анекдот, Роуч ржал над ним, как идиот. Призрак скользнул по ним незаинтересованным взглядом, взял стакан, задрал маску до носа, отпил медленно, виски обжег горло приятной терпкостью. Пустота внутри него была довольна. Она всегда была довольна, когда получала то, что ей было положено.