Прирученный шторм

      Молнии рождались в гребнях волн и били вверх, раздирая тучи в клочья, черные волны вгрызались в берега, сдирали почву с равнин и опрокидывали горы. Континенты трескались, как пересохшая глина — там, где только вчера простирались зеленеющие долины, созданные Йаванной, разверзлись проливы, наполняясь кипящей водой, там, где плескались тихие лагуны, вздыбились скалистые хребты, вырванные из лона земли. Вода взлетала так высоко, что замерзала в вышине, и в свете молний сверкали ледяные пики, через миг рушась вниз и разбиваясь вдребезги. Волны сталкивались, от их удара рождались моря, тут же умирали, чтобы родиться снова. Иссиня-черные тучи разрывались всполохами зеленого пламени, валы высотой с горы Пелори слизывали прибрежные скалы, вековые леса тонули в соленой пене…       Все разрушить, все уничтожить, это даст ему власть, даст могущество Ульмо, Мелькор обещал ему владычество над всем, что течет и движется… и все это действительно принадлежало ему. Каждый взмах рук порождал новый вал.       Оссэ торжествующе расхохотался, взирая с гребня волны на шторм вокруг. Все это его, его, его, все то, что тонет, кричит, ломается — все его, он будет править этим бушующим миром, он и…       …и…       Вдруг море задрожало. Огромные валы начали бессильно опадать, вода подернулась странной мертвенной рябью… будто море боялось.       Как море могло бояться? Оссэ снова вскинул руки, поднимая шторм — но не успел. В сознании прозвучала одна тихая серебристая нота, заглушающая грохочущий в ушах Диссонанс.       Он бы правил этой бушующей стихией с ней.       — Аулэ сказал, что ты принял сторону врага, — услышал Оссэ голос за спиной. — Я надеялась, этого не случится, но… ошиблась.       Уинен.       Она стояла на кромке кипящей бездны, там, где только что рушились хребты волн — тонкая, неподвижная, сотканная из лунного сияния и предрассветного тумана. Длинные текучие платиновые волосы не подчинялись бешеному ветру, медленно плывя вокруг, точно под водой — живые серебряные нити, переплетающиеся в воздухе.       — Смотри, Уинен! — Оссэ широко раскинул руки, указывая на разодранный горизонт. — Стань моей королевой в этом хаосе! Стань этим штормом вместе со мной, владычица вод!       — Отец создал Арду не для этого, — Уинен не повысила голос, но Оссэ все равно слышал ее, и ее слова резали слух,       — Отец создал Арду для нас! — рыкнул он.       — Для всех нас, — оставаясь возмутительно спокойной, она сделала шаг ближе. — Для нас, для Первых и Вторых Детей… но не для одного Мелькора и его рабов.       — Ты называешь это рабством? — взревел Оссэ. — Я не раб! Я единственный, кто посмел взять то, что принадлежит нам по праву! И не говори мне о Детях! Они еще не родились!       — Они родятся.       — Замолчи! — схватив Уинен за плечи, он встряхнул — хотя бы так заставить ее лишиться этого невыносимого спокойствия. — Признай это! Признай, что тебе нравится эта мощь! Ты чувствуешь, как дрожит под нами бездна? Это я заставил ее дрожать!       Не вырываясь, Уинен смотрела на него, изучая лицо мужа: резкие скулы, запекшиеся от ярости губы, расплавленный свинец в темных глазах, капли дождя на щеках, безумная искра в глубине зрачков. Тьма съедала его изнутри, сила, не имеющая более берегов, начинала поглощать — он только думал, что повелевал хаосом. Бездна начала захватывать его — та самая дрожащая под ногами бездна.       — Правь со мной, — он сильнее сжал ее плечи. — Правь со мной… или уходи в свои тихие заводи, пока я не стер тебя из этого мира вместе с берегами Аулэ!       Волна столкнулась с волной, загорелись и погасли призрачные радуги, иссиня-черные тучи разорвались и рассыпались ливнем. Вал взметнулся выше пиков Пелори, закрывая полмира, вода хлынула на берега Валинора, уничтожая вековой лес, насаженный Йаванной у подножий, морское дно обнажилось раной — из трещин поднимался пар потревоженных недр, все вокруг шумело, грохотало, смеялось, кричало…       — …или останови меня, — то ли приказал, то ли взмолился Оссэ. — Останови меня, Уинен.       Небеса превратились в кипящий котел, вихри поднимали в воздух целые озера, пузыри величиной с холмы лопались, выплевывая столбы пара, которые замерзали в ледяных высотах и падали обратно градинами, взбивая море в пену, молнии били в землю, воздух дрожал, искажаясь, мир кричал от боли…       — Хватит.       Тонкие серебряные пряди взметнулись, скользнули по его груди, перехватили запястья, потянули вниз и назад — Оссэ дернулся, пытаясь сопротивляться, но не смог; руки завело за спину, связывая в замок.       — На колени, — приказала Уинен.       На затылок обрушилась невидимая тяжесть, и Оссэ упал на колени к ее ногам. Уинен схватила его за подбородок, вынуждая поднять голову.       — Смотри на то, что ты сделал. Ты забыл, кто мы? Ты забыл, чью волю мы исполняем? Ты забыл, о чем мы пели, творя Музыку?       Она все еще не кричала — она будто совсем не злилась.       — Если ты так хочешь быть рабом, — проговорила Уинен, склонившись к его уху, — будь моим.       Нити, стягивающие руки за спиной, вдруг стали обжигающе горячими. Шторм вокруг не утихал — волны, лишенные направляющей воли Оссэ, бились в дикой агонии, ветры завывали, оплакивая потерю хозяина, небеса дрожали, но крик бездны уже не был столь оглушительным.       Оссэ неверяще смотрел на жену — в тусклых сполохах молний ее лицо словно светилось изнутри, огромные ледяные глаза смотрели так, что он чувствовал себя абсолютно обнаженным, на бледных губах замерла тень торжествующей улыбки.       Подняв руку, Уинен коснулась его горла прохладными пальцами. Оссэ снова дернулся, но нити на запястьях вспыхнули новой болью. Из света и тишины вокруг шеи сплелось что-то — изящное, тонкое, из лунных нитей и утреннего тумана, мерцая отражениями далеких звезд.       Ошейник?       — Отец задумал это еще до того, как с Его уст сорвалась первая нота Айнулиндалэ, — певуче произнесла Уинен, проводя кончиками пальцев по краю ошейника. — Он вложил в тебя ярость безбрежного океана, силу и голод… а в меня — тишину первозданных вод. Вспомни, чья рука направляла твои течения?       Действительно… в Чертогах Безвременья его голос был громом, но обретал мелодию лишь тогда, когда в него вплеталась серебристая нить ее голоса. Она всегда вела его… и сейчас тоже…       — Ты принадлежал мне еще до начала времен. Скажи это, — она потянула за сияющий ошейник, вынуждая его закинуть голову еще сильнее, беззащитно открывая шею. Связанные за спиной руки начали неметь, но это было намного приятнее, чем рвущий изнутри Диссонанс, который становился все тише.       Как же он хотел на самом деле ей подчиниться.       Волосы скользнули по обнаженному торсу холодным шелком. Уинен провела кончиком языка по губам, любуясь тем, как потемневшая от соли кожа Оссэ покрывается россыпью мурашек, как напрягается живот, как капли медленно стекают между ребрами — прямо сейчас весь этот шторм был в ее руках.       — Скажи, — повторила Уинен.       Последняя молния ударила за горизонтом и погасла.       — Я твой, — шепнул Оссэ. — Делай со мной, что пожелаешь… связывай меня крепче, веди на поводке через все эпохи…       — Слишком просто, — Уинен провела ладонью по его груди. — Ты сам просил, чтобы я тебя остановила. Так скажи, кто ты теперь, Оссэ? Кто ты, когда не можешь даже шевельнуть пальцем без моего дозволения?       Диссонанс внутри окончательно затих.       — Я…       — Скажи это, — прошептала Уинен, дразняще касаясь губами губ. — Признай это до конца.       — Я… я твой раб.       Ошейник ярко вспыхнул, словно в ответ на это.       Колоссальный вал, занесенный над лесами Йаванны, бессильно опал, рассыпавшись миллиардами жемчужных капель. Рев ветра оборвался на полуслове, вихри втянулись обратно в пучину, черные тучи растворились, запахло медовым цветом и терпкой свежестью молодой листвы. На берегу распустились тысячи цветов, в садах Эстэ запели соловьи…       В глазах Оссэ отражались созданные Вардой созвездия.       Уинен потянула за невидимый поводок, и он, не смея сопротивляться, склонился к ее ногам.