По ту сторону протокола

Школа жила своей обычной жизнью — и именно это раздражало. Кораблёв отметил это сразу, ещё когда они подъехали: слишком много движения, слишком много голосов, слишком много обычности. Снег у крыльца был вытоптан до грязной каши, кто-то курил за углом, пряча сигарету в рукав, уборщица громко хлопала дверью, ругаясь на сквозняк. Жизнь шла. А значит — им придётся в неё влезть. — Терпеть не могу школы, — пробормотал Курочкин, оглядываясь. — Всегда ощущение, что ты тут лишний. — Потому что лишний, — спокойно ответил Кораблёв. — Мы всегда лишние, когда всё только начинается. Курочкин уже что-то жевал. Откуда он это достал — Кораблёв даже не хотел знать. Какая-то булка, обёрнутая в салфетку, явно не первая за утро. — Ты опять? — вздохнул он. — Я так лучше думаю, — невозмутимо ответил Курочкин. — У меня мозг на голодный желудок отказывается работать. Забастовка. — Когда-нибудь тебя за это уволят, — заметил Кораблёв. — Не уволят, — уверенно сказал Курочкин. — Я ценный кадр. Думающий. Жующий, но думающий. В учительской было тепло и душно. Кофе стоял на столе в пластиковом термосе, пахло бумагой и чем-то сладким. Директор школы говорила много и осторожно, словно боялась сказать лишнее слово и тем самым разрушить хрупкое равновесие. — Девочки… — она замялась. — Они были обычные. Как все. Ничего такого. — Ничего такого — это обычно значит «много всего», — подумал Кораблёв, но вслух сказал другое: — Нас интересует не «обычное». Нас интересует конкретное. Классная руководительница одной из девочек держалась лучше. Слишком хорошо — и это настораживало. Она сидела прямо, сцепив руки, и говорила размеренно, словно читала заранее подготовленный текст. — Они не были близкими подругами, — сказала она наконец. — Общались, да. Но каждая жила своей жизнью. — После школы вместе ходили? — уточнил Кораблёв. — Нет, — ответила она почти сразу. — Это… не характерно. Слишком быстро. Кораблёв отметил это про себя. Он вообще много чего отмечал, но редко делал вид, что это важно именно сейчас. — А в тот день? Женщина на секунду задумалась. — В тот день — да. Видели, что вместе. — Кто видел? — Дети. Несколько человек. В соседнем кабинете говорили почти то же самое. С разными интонациями, разными словами, но с одной и той же сутью. — Они вообще из разных компаний, — сказал один из подростков, уткнувшись в телефон. — Ну… не то чтобы прям дружили. — Тогда почему пошли вместе? — спросил Курочкин, доедая булку. Парень пожал плечами. — Хз. Мы тоже удивились. Удивились. Кораблёв мысленно повторил это слово. Оно не давало покоя. Удивление — это всегда маркер. Значит, было что-то, что выбивалось из привычного хода вещей. В коридоре было шумно. Звонок резал уши, дети выбегали из классов, кто-то толкался, кто-то смеялся слишком громко. Обычная школьная какофония, в которой легко потеряться — и легко исчезнуть. — Значит так, — сказал Кораблёв, когда они вышли на лестницу. — Версия «они всегда вместе ходили» — мимо. — А родители так говорят, — заметил Курочкин. — Родители много чего говорят, — ответил он. — Особенно когда страшно. Они остановились у окна. За стеклом двор школы выглядел совершенно мирно. — Мне это не нравится, — сказал Курочкин после паузы. — Что именно? — Всё сразу. Слишком аккуратно. Слишком гладко. Как будто кто-то очень хочет, чтобы мы поверили, что это просто совпадение. Кораблёв кивнул. Он и сам чувствовал то же самое — это неприятное, липкое ощущение, которое появлялось, когда дело начинало ускользать ещё до того, как ты понял, куда смотреть. — Ладно, — сказал он. — Дальше — окружение. Кто с кем общался. Кто в тот день был не на своём месте. — И камеры, — добавил Курочкин. — Хотя… — Хотя слепая зона, — закончил за него Кораблёв. Они молча спустились по лестнице. Работа только начиналась — и это было понятно уже сейчас. Не по уликам, не по показаниям, а по ощущению, которое медленно, но упрямо нарастало. Вместе — не привычка. Вместе — событие. И такие события редко бывают случайными.