Вкус стали на языке

Храни фикбук мою подругу --- Ночь опустилась на особняк Лектера тяжелым бархатным пологом. В камине лениво потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные картинами старых мастеров, и на два бокала с «Кьянти» на низком столике. Уилл сидел в кресле напротив камина, его расслабленная поза была обманчивой — внутри него, как туго заведенная пружина, дрожало напряжение, накопившееся за неделю охоты и лжи. Ганнибал стоял у него за спиной, положив прохладные пальцы на виски Уилла, мягко массируя круговыми движениями. — Твоя голова полна осколков, Уилл, — промурлыкал он своим низким, вибрирующим голосом. — Осколков чужих смертей, чужих лиц. Тебе нужно место, где ты будешь принадлежать только себе. — Или тебе, — тихо ответил Уилл, не открывая глаз. В его голосе не было вопроса, была лишь констатация факта, принятие неизбежного. Ганнибал улыбнулся, и эта улыбка отразилась в интонации: — Или мне. Сегодня я предлагаю тебе ритуал. Способ вытравить шум. Ты доверишься мне настолько, насколько не доверял никому. Уилл медленно открыл глаза. В глубине его радужек, обычно туманных и рассеянных, сейчас горел твердый, как алмаз, огонь согласия. Он кивнул, один раз. Они поднялись наверх, в спальню Ганнибала. Здесь царил идеальный порядок, пахло дорогим деревом, лавандой и, едва уловимо, сандалом. Но сегодня привычную мебель потеснила новая деталь: в центре комнаты, прямо напротив высокого зеркала в тяжелой раме, стояла массивная деревянная кушетка, обитая черной кожей. От ее изголовья и изножья тянулись кожаные ремни с блестящими пряжками. — Раздевайся, — приказал Ганнибал спокойно, проходя к прикроватному столику, где на бархатной салфетке были разложены инструменты, больше похожие на хирургические или столярные, чем на игрушки для удовольствий. Уилл повиновался без стеснения. Снимая рубашку, он чувствовал, как с каждым расстегнутым сантиметром ткани спадает тяжесть чужого эмпатического груза. Обнаженный, он подошел к кушетке. Воздух в комнате был прохладным, и кожа покрылась мурашками. — Лицом вниз, — голос Ганнибала звучал мягко, но в нем появилась стальная нотка, не терпящая возражений. Уилл лег. Кожа приятно холодила живот и грудь. Он почувствовал, как прохладные пальцы доктора коснулись его лодыжки, аккуратно, но твердо фиксируя ее мягким, но неумолимым ремнем. Затем вторая нога. Ганнибал обошел кушетку, и его ладони легли на запястья Уилла, поднимая их к изголовью. Ремни затянулись, лишая Уилла возможности пошевелиться. Он дернулся раз, проверяя границы, и ремни впились в кожу, напоминая о его полной капитуляции. — Тише, — прошептал Ганнибал, проводя рукой по волосам Уилла, от лба к затылку. — Тише. Теперь ты в безопасности. Здесь есть только мы. Только твое тело и мое внимание к нему. Он отошел, и Уилл услышал тихий звон металла. Его сердце забилось чаще, но не от страха — от предвкушения. В зеркале напротив он видел свое распятое тело и фигуру Ганнибала, приближающуюся к нему. В руках доктор держал стеклянную банку с густой темной жидкостью и нечто, похожее на стек. — Это мазь с арникой и лавандой, — пояснил Ганнибал, присаживаясь на край кушетки. Он щедро налил масло себе на ладони и принялся растирать спину Уилла. Его руки были сильными и знающими. Они разминали закаменевшие мышцы вдоль позвоночника, втирались в лопатки, заставляя Уилла выгибаться в путах и подаваться навстречу прикосновениям. Каждое движение было одновременно исцеляющим и дразнящим. — Твое тело — это храм, построенный на костях твоей эмпатии, — говорил Ганнибал, продолжая массаж. — Сегодня мы проведем ритуал очищения. Масло закончилось. Тепло рук исчезло, оставив после себя покалывание. Уилл затаил дыхание. Первый удар был неожиданным. Не резкая боль, а широкая, размашистая полоса жара, опустившаяся на лопатки. Флатт, подумал Уилл, кожаный флатт. Звук был глухим, но эхо от него разнеслось по комнате. Ганнибал не торопился. Он выдерживал паузы, давая Уиллу время прочувствовать каждый удар, каждый новый участок кожи, загоравшийся алым пламенем. Второй удар пришелся ниже, поперек поясницы. Третий — по ягодицам, заставив Уилла дернуться и глухо зарычать в кожаную обивку. — Считай, — раздался спокойный голос. — Один... — выдохнул Уилл. Боль была странной. Она не ранила, не уничтожала. Она была сфокусированной, кристально чистой. С каждым ударом из головы Уилла уходил один из голосов. Умолкал визг очередной жертвы, исчезал запах страха из чужого воспоминания. Оставалось только здесь и сейчас: жар на коже, запах сандала и старого дерева, скрип ремней и мерный шелест движений Ганнибала. — ...восемь. Кожа горела огнем. Уилл чувствовал, как слезы непроизвольно выступают на глазах, но это были не слезы боли. Это была разрядка, лопнувшая струна, державшая его рассудок. Он всхлипнул, уткнувшись лицом в кожу. Ганнибал немедленно остановился. Он отложил флатт и снова подошел к изголовью. Его пальцы коснулись мокрого лица Уилла, очертили скулы, провели по губам. — Все хорошо, — прошептал он. — Ты делаешь это прекрасно. Ты здесь. Ганнибал обошел кушетку и опустился на колени так, чтобы его лицо оказалось на уровне лица Уилла. Он осторожно коснулся губами мокрой дорожки слезы, слизывая влагу. — Соль, — задумчиво произнес он. — И горечь. И металл. Вкус твоей решимости. Затем он принялся за работу руками. Его ладони гладили раскрасневшуюся кожу, пальцы легко касались мест будущих ударов, дразня и успокаивая. Боль трансформировалась в невероятную, всепоглощающую чувствительность. Каждое прикосновение теперь отдавалось во всем теле Уилла сладкой судорогой. — Еще, — выдохнул Уилл, и это слово было одновременно мольбой и приказом. Ганнибал подчинился. Он сменил инструмент. Теперь в его руках был тонкий стеклянный прут, холодный и гладкий. Ганнибал провел им по раскаленной коже Уилла, чертя невидимые узоры. Контраст был невыносим — обжигающий жар и ледяная гладкость. Уилл застонал в голос, выгибаясь сильнее. Он хотел этой пытки, он жаждал ее. — Посмотри на себя, — приказал Ганнибал, кивком указывая на зеркало. — Посмотри, каким ты бываешь прекрасным в своей уязвимости. Уилл с трудом поднял голову. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Раскрасневшийся, с мокрым от слез и пота лицом, с безумным блеском в глазах. Его тело, испещренное алыми полосами, казалось языческим подношением. Ганнибал наклонился к его уху. Его дыхание обжигало. — Я мог бы съесть тебя, Уилл Грэм, — прошептал он. — Но я предпочитаю наблюдать, как ты перерождаешься в моих руках. Наконец, когда Уилл был уже на грани потери сознания от переполнявших его ощущений, Ганнибал отложил инструменты. Его руки, такие нежные после всей этой жестокости, принялись расстегивать ремни. Сначала ноги, потом руки. Уилл бессильно сполз с кушетки прямо в объятия Ганнибала, который подхватил его, прижимая к себе. — Ты вернулся, — прошептал доктор, целуя его в макушку. Уилл молчал, уткнувшись носом в его шею, вдыхая запах сандала, пота и чего-то темного, древнего, что было самой сутью Ганнибала. В голове было пусто и чисто. Ни одного голоса, ни одного лица. Только гул в ушах и ровное биение сердца под ухом. Ганнибал отнес его на кровать, осторожно, словно драгоценность, уложил на прохладные простыни и накрыл одеялом. Сам он лег рядом, обняв Уилла со спины, практически накрывая его своим телом. — Спи, — приказал он. — Завтра ты проснешься другим. Уилл уже проваливался в сон, но успел подумать: другим? Нет. Он проснется собой — тем «собой», которого можно собрать воедино только в руках чудовища. И эта мысль больше не пугала его. Она дарила покой. За окном ухала сова, догорал камин, и двое мужчин лежали в тишине, связанные чем-то более прочным, чем любые кожаные ремни.