Самая настоящая любовь

Облака затмили небо после легкого дождя. Белоглазый выходит из елового леса, падает посреди цветочной поляны на спину и прикрывает очи. Там так хорошо - стрекочут сверчки, легкая прохлада окутала с ног до головы, уставшее, расслабленное тело лежит бессонно, и он засыпает. Его густые, шатенистые волосы развеял проказник ветер, тянущийся теплой струёй от таинственного, полного теней и легенд березняка. Начинает всходить солнце. Золотые лучи огладили лицо Херобрина, неосязаемо прокатились волной по груди. Где то щебечут птицы, в еловом лесу отбивает незамысловатый ритм дятел, где-то зашуршала трава. Триста третий садится рядом с еще непроснувшимся мужчиной. Красные, холодные, почти бесчувственные глаза окинули эту картину раз так пять. Снова выматывает себя, чертово отродье мистики, и как же он так все терпит? - Энтити с каждым днём все чаще задаёт себе этот вопрос, особенно наблюдая как старший не спит неделями, постоянно работает с бумагами, разбирается с другими мифами, так еще и успевает прийти когда его вызывают. Колдовство, да и только, да вот, никакого колдовства нет и в помине - он привык. Просто привык к тому, что пока все не сделает - свободен не будет, а потом отключается от передозировки кофеина или месячного недосыпа. И ведь, будь бы он человеком, давно бы двинул кони, бесспорно. Сейчас он всемогущий, взрослый мужчина. Сильный, терпеливый, с неотрицаемой заботой ко всем мифам. Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье, Не пропадет ваш скорбный труд И дум высокое стремленье. Несчастью верная сестра, Надежда в мрачном подземелье Разбудит бодрость и веселье, Придет желанная пора: Любовь и дружество до вас Дойдут сквозь мрачные затворы, Как в ваши каторжные норы Доходит мой свободный глас. © А. С. Пушкин - "во глубине сибирских руд" Энтити едва касается его щеки - так бережно, совсем чуть-чуть, будто боясь навредить. Двумя пальцами скользя по скулам, хакер вздохнул. И ведь, как так он все это терпит? Холодный психопат, на ряду с тем эмпат - даже справка есть, гласящая о психопатии. Даже порой, нет, не порой, всегда удивляешься - как он успевает все? Неясно. Бумаги на столе всегда сложены стопкой, в чернильнице всегда оптимальный уровень чернил, весь такой опрятный, идеальный, но так много терпит. Жалко его, больно смотреть - сердце болит, кровью обливается. Белые глаза, на вид слепые, но видящие лучше чем у остальных, слегка приоткрылись. Через сетку ресниц он заспанно смотрит в небо и видит его. Тот, кто подменит, тот, кого можно поставить на свое место в случае чего. Ответственный и сильный, серьёзный, но и доля беззаботности определённо занимает значительное место в его характере. Триста третий двумя пальцами касается лба старшего, в последствии чего гладя мужчину по голове и перебирая пальцами волосы. Шелковистые, мягкие... Он идиален. Нет, нету такого слова, что будет иметь значение лучше, чем "идеален". Мечта. Но на эту мечту, на этот идеал, на эту организованность нужны жертвы. Он лишился эмоций. Вернее будет сказать, что Херобрин чувствует их, но больше в пассивном режиме, чем нормально. — Что ж ты, дурак, так себя не любишь? — У меня дела. - холодно отозвался мужчина. — Когда мне себя-то любить? Энтити вздыхает. Он никогда его не переубедит. Никогда его не переубедит на то, что доля времени должна уделяться и на себя, а не только на бумаги и работу. — Сейчас. Люби себя сейчас, пока ты можешь жить, пока ты можешь радоваться, чувствовать, переживать, хотеть, любить... Сейчас. Пока не поздно. Красноглазый договаривает это, и целует Херобрина. Мягко, без языка, еле касая своими губами чужих, держа убе руки у него на щеках. Херобрин идеален, но бездушен. Бездушен, но по крайней мере не сейчас. Он любит, и чувствует, и сейчас он любит. Любит его. Любит того, кто сейчас так нежно его целует, будто боясь поломать. Энтити отстранился. — И что это было? - на щеках брюнета сверкает румянец. — Я люблю тебя, дурак. Разве не ясно? Он этого никогда не замечал. Никогда не замечал этой заботы, переживаний триста третьего в его сторону. Это любовь, самая настоящая.