Монстр

Дождь барабанил по стеклам старой церкви, заглушая звуки города. Бон И стояла у алтаря, сжимая в одной руке острие кухонного ножа, а в другой брошь своей бабушки. Она случайно нашла ее у него. Правда, которую она раскопала была слишком тяжелой, чтобы дышать. Шаги за спиной были мягкими, почти бесшумными. Она не обернулась. Она знала, что это он. Она знала этот ритм сердца. — Ты знаешь, — голос Барыма прозвучал без тени привычного тепла. Это был голос хищника — холодный, чистый, лишенный масок. Бон И медленно повернулась. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. Однако в его глазах было раскаяние с глубоким, маниакальным вниманием к ней. — Это был ты, — прошептала она, и нож в её руке дрогнул. — Всё это время. Моя бабушка... Ты убил ее. Барым сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного предела. Он не боялся ножа. Он медленно накрыл её ладонь своей, прижимая холодное лезвие к своей груди, прямо над сердцем. — Да, — выдохнул он. — Я был тем монстром. И я всегда буду сожалеть об этом. До конца своих дней. - Парень всхлипнул. По его лицу покатились быстрые дорожки соленых слез.. - Я действительно сожалею Бон И. Часть Ё Хана внутри подарили такому монстру как я человеческие эмоции. Она заставляет меня чувствовать эту невыносимую боль, за каждый совершенный мной поступок. Я — ошибка природы, монстр ставшая твоим личным проклятием. И я проклинаю себя за это. Мужчина опустился на колени, не выпуская её руки из своей крепкой хватки. Он сотрясаясь в рыданиях стоял прямо у ее ног, вымаливал прощение за свои деяния. Он молил любимую женщину. Сейчас в его словах, его глазах, его поступках было слишком много жизни. И от этого становилось ещё более паршиво. В конечном итоге его взгляд: пугающий, эмоциональный и одновременно обожающий, был прикован к её животу, где под слоями одежды уже зарождалась новая жизнь. Поворот который никто из них не мог себе даже и предположить — Убей меня, если это принесет тебе покой, — его голос сорвался на хрип. — Я приму любой исход событий, если это хоть как-то поможет заглушить ту боль которую я тебе причинил. Но если ты примешь решение оставить меня в живых... я выжгу этот мир ради тебя и его. Я стану твоим оружием. Больше никто и никогда не посмеет причинить тебе вред. Бон И смотрела на него сверху вниз. В ней бурлил коктейль из разнообразных эмоций. Ненависть в её груди сталкивалась с безумной, извращенной преданной любовью. Это пугало. Она невольно вспомнила каким он стал после операции. Вспомнила то, как искренне он улыбался и заботился о ней, как он лечил ее раны, как защищал ее ставя под угрозу собственную жизнь. Как смотрел на нее и сколько чувств было в этом взгляде. Вспомнила как он вытирал её слезы руками, которые еще пахли чужой кровью. Она вспомнила все. И даже то, что он убил ради нее.. Грань стерлась. Моральный компас, который вел её всю жизнь, рассыпался в пыль. Девушка медленно разжала пальцы. Нож со звоном упал на каменный пол. Дождь снаружи превратился в неистовый ливень, и стены церкви казались единственной преградой перед наступающим хаосом. Бон И смотрела на Барыма, и в её глазах отражалась настоящая война. Когда нож упал, тишина стала оглушительной. — Встань! — наконец произнесла она. Её голос сорвался на крик, эхом разлетевшись под сводами. — Встань, не смей стоять передо мной на коленях, как будто ты человек! Барым медленно поднялся. Его спокойствие, его эта абсолютная, пугающая готовность принять от неё всё — даже смерть — доводили её до исступления. Бон И шагнула к нему и со всей силы ударила его кулаком в грудь. Раз, другой, третий. — Я ненавижу тебя! — кричала она, вкладывая в каждый удар всю свою боль за бабушку, за разрушенную веру, за каждый день, когда она чувствовала себя в безопасности рядом с ним. — Ты чудовище! Ты выродок, который не должен был родиться! Ты забрал у меня всё, ты убил единственного человека, который меня любил! Барым не шелохнулся. Он принимал её удары, как священное причастие, лишь слегка покачиваясь, но не отходя. — Ненавижу... — её голос упал до хриплого шепота, последний удар пришелся ему в плечо, и она просто уткнулась лбом в его широкую грудь, хватаясь за лацканы его куртки. Пальцы дрожали. — Я ненавижу себя за то, что сейчас, зная всё... я не могу заставить себя уйти. Она подняла на него лицо, залитое слезами и искаженной мукой. — Что ты со мной сделал? Почему мне кажется, что без тебя.. - она не договорила. - Я ненавижу тот факт, что так чертовски сильно завишу от тебя. -Она отчаянно всхлипнула. - Я ненавижу себя, за то что полюбила монстра. И я проклинаю каждую частицу себя за эту любовь. Она встряхнула его, отчаянно впиваясь ногтями в чертову ткань на его теле. — Слышишь?

***

Бон И сидела в комнате, погруженной в полумрак. Она была наполнена запахом новой мебели и свежей краски — Барым сам красил стены, тщательно, фанатично, выверяя каждый мазок. Она смотрела на свои руки, лежащие на округлившемся животе, и не знала как все обернулось этим. Она чувствовала, как внутри нее пульсирует жизнь. Жизнь, наполовину состоящая из кода серийного убийцы. «Я должна уйти. Должна сдать его. Должна спасти это дитя от него», — билась в голове привычная, правильная мысль. Но тело не слушалось. Она вспомнила, как Барым смотрит на нее каждый день. Даже сегодня за ужином в его глазах было слишком много разнообразных эмоций. Иногда ей казалось, что его взгляд становился другим. В нем не было той человеческой теплоты. Там была пустота Он больше не играл при ней. Не скрывал эту свою темную сторону. Он знал, что она знает. И это безмолвное признание сделало его присутствие в доме почти осязаемым, как заряженный электричеством воздух перед грозой. — Ты шевелишься там, внутри меня... — прошептала Бон И, обращаясь к ребенку. — Ты ведь уже любишь его голос? Ты не знаешь, что эти руки делали с другими. Но ты знаешь, как они дрожат, когда касаются меня. Бон И закрыла глаза. Перед мысленным взором встали кадры из архивов: кровь, холод, расчетливая жестокость Барыма. И тут же — воспоминание о том, как он закрывал ее собой от дождя, как он выслеживал тех, кто причинил ей боль, с той же маниакальной страстью, с которой убивал невинных. Мысль о том, что он выбрал Её еще тогда, когда был «Хищником», крепко засела где-то в черепной коробке и чертовски неправильно отдавала теплом «Если я уйду, я останусь одна против мира, который уже однажды меня сломал. Тогда возможно я сломаю и тебя малыш. Если я останусь... я стану хозяйкой монстра». Дверь тихо скрипнула. Барым стоял в проеме, окутанный тенями коридора. Все это время, он просто бродил тенью рядом с ней, безмолвно заботясь и в смирении ожидая своего приговора. По этому сейчас он не решался войти в комнату, стоял там поодаль словно ожидая разрешения. Его силуэт был напряжен, как натянутая струна. Бон И почувствовала, как по коже пробежали искры — это было не только отвращение, это было дикое, порочное притяжение. Она поняла: она не хочет спасаться. Она хочет этой пугающей безопасности, которую может дать ей только он. — Подойди, — сорванным голосом приказала она. Он подошел, опускаясь на ковер у ее ног. Бон И зарылась пальцами в его волосы, грубо потянув его голову назад, чтобы он посмотрел ей в глаза. В этом жесте была вся ее ненависть и все ее тотальное подчинение этой судьбе. — Я не прощаю тебя, — выдохнула она ему в самые губы. — Слышишь? Никогда. Но ты никуда не уйдешь. Ты будешь жить в этом аду вместе со мной. Ты будешь моим щитом и моим мечом. Ты воспитаешь нашего сына так, чтобы он никогда не стал жертвой. Она прижала его ладонь к своему животу. Барым замер, его зрачки расширились, поглощая радужку. В этот момент Бон И окончательно переступила черту. Она приняла свою роль — королевы в логове зверя. Она почувствовала пугающий восторг от того, что это чудовище принадлежит ей одной. — Барым... — прошептала она, и в этом шепоте был последний шаг для падения в бездну. — Теперь мы вдвоем против всех. Мужчина медленно обхватил её лицо ладонями. Его пальцы были сухими и горячими. Он наклонился, почти касаясь её губ своими, и его дыхание обжигало.— Мы не против всех, Бон И, — прошептал он, и в его голосе проскользнула та самая темная торжествующая нота, от которой у неё по спине пробежал разряд тока. — Весь мир теперь существует только для того, чтобы обслуживать наш покой. Ты подарила мне смысл жизни. Ты — моя совесть. И я... я — буду навеки твоей псом и твоей карающей рукой. Его губы аккуратно, почти целомудренно коснулись ее губ, медленно и мягко сминая в поцелуе. Он прижимал её к себе так крепко и отчаянно, что становилось трудно дышать. Борым отстранился и притянул ее в свои теплые объятия, скрывая лицо девушки у себя на плече. Так в этой просторной, ранее пустой комнате, родилось нечто новое — союз, который был страшнее любого преступления, потому что он был скреплен осознанным выбором жертвы стать соучастницей.

***

Бон И открыла глаза и слегка вздрогнула от неожиданности, обнаружив Барыма сидящим в кресле напротив кровати. Он не спал. В полумраке рассвета его силуэт казался неподвижным изваянием. Он просто смотрел на неё. В его глазах плескалась нежность, восхищение, нужда, отчаяние, стыд и доля какой-то маниакальной одержимости. — Ты наблюдаешь за мной, — сонно проговорила Бон И. Это был не вопрос, а констатация факта. Её голос звучал хрипло, но уверенно. Барым медленно поднялся и подошел к кровати. Его движения были текучими, лишенными лишней суеты. Он медленно сел на край, и матрас прогнулся под его весом. — Я хотел проверить, не передумала ли ты за ночь, — тихо ответил он. В его голосе не осталось фальшивых интонаций, только холодная сталь, волнение и вибрирующий восторг. — Я ждал, что ты проснешься и снова оттолкнешь меня, ну или как вариант потянешься к ножу. Бон И медленно села, одеяло соскользнуло с её плеч. Она чувствовала себя обнаженной не физически, а душевно. Теперь он видел её настоящую — ту, что приняла монстра. Она протянула руку и нежно коснулась его щеки, слегка поглаживая мягкую кожу. — Ножа не будет, Барым, — она с минуту молчала, затем поддалась вперед и притянула его к себе, заставляя склониться. — Но свободы у тебя тоже не будет. Ты теперь принадлежишь мне. Каждое твое убийство, каждая капля крови, которую ты прольешь — всё это будет на моей совести. Теперь ты будешь моим зверем на поводке. Барым закрыл глаза, поддаваясь её прикосновению. По его телу прошла пугающая дрожь удовольствия — признание его истинной натуры любимой женщиной стало для него высшим наркотиком. И как бы сильно он не путался отрицать этот факт, его дремлющий зверь был в восторге от этого. Мужчина прижался лбом к её лбу, и его дыхание смешалось с её. — Я согласен на любую цепь, если её будешь держать ты, — выдохнул он. Бон И отстранилась и кивнула — Вставай. Нам нужно завтракать. Ребенку нужны силы, а тебе — ясная голова.

***

Рождение сына стало для этой пары точкой невозврата. В ту ночь в больничном покое Барым не отходил от Бон И ни на шаг. Он сжимал её руку с такой силой, будто пытался забрать всю её боль себе, и в его глазах, обычно холодных и расчетливых, в момент сосредоточения плескался первобытный, почти животный страх потерять свою единственную привязанность к человечности. Когда крик младенца разрезал тишину родильной, Барым замер. Медсестра протянула ему сверток, и руки профессионального убийцы, которые никогда не дрожали, нанося смертельный удар, вдруг начали ходить ходуном. Барым смотрел на крошечное лицо сына и видел в нем свои черты. Похожие на него самого маленькие глазки и носик. Он думал, что испытает, что жуткое с рождение сына, но вместо ужаса он почувствовал всепоглощающую нежность. Этот ребенок стал для него высшим достижением, его собственным «чистым листом».

***

Барым как отец превзошел все ожидания. Он стал тем самым отцом, который встает к кроватке при каждом вздохе малыша. Его инстинкты хищника трансформировались в сверхчувствительность: мужчина всегда слышал шорох в детской даже из другого конца дома. Он менял подгузники, купал, ходил на прогулку, читал и пел сыну колыбельные, буквально окутывая малыша нежностью и безграничной любовью. Для соседей и коллег они были идеальной образцовой семьей. Барым - по прежнему был любимым сыном нации. Добрым Полицейским — пережившим столько бед, но нашедшем свое истинное счастье. Он стал для всех их знакомых образцовым папой, который терпеливо учит сына делать первые шаги, поправляет ему шапочку и мягко улыбается случайным прохожим. Никто и представить не мог, что у него есть эта темная сторона. Что под самой обыкновенной курткой на его теле прячется— порез от острого ножа, которым задел его один конченый ублюдок в попытке спасти свою никчемную жизнь. Днем он заботливо катал коляску и обсуждал с Бон И детское питание. А ночью, когда в их доме воцарялась тишина, он тщательно изучал досье на самых отпетых падонков и вновь выходил на охоту. Барым нежно целовал спящего сына в лоб на прощание, проверял радионяню, потеплее укрывал одеялом сонную Бон И и уходил в ночь, чтобы «очистить» мир для своего наследника. Чтобы покарать тек, кто заслуживал смерти.  Бон И иногда наблюдала за ним из окна, крепко прижимая к себе спящего ребенка. Она видела, как он возвращается на рассвете — тихий, собранный, с едва заметным запахом металла и дождя. Он подходил к ней, и она, не говоря ни слова, забирала его куртку, чтобы сжечь или отстирать запекшееся пятна крови, пока он идет мыть руки, прежде чем коснуться кожи их сына. Для Барыма сын стал смыслом его линчевательства. Он убивал не ради процесса, а ради того, чтобы в будущем его мальчику не пришлось сталкиваться со злом, которое когда-то породило самого Барыма. Он создавал для него стерильный, безопасный мир, выжигая в нем всё гнилое.

***

Когда маленькому Ё Хану (названному в честь того, чья часть коры головного мозга теперь жила в мозге отца) исполнилось семь, Барым впервые заметил, как сын сидит в саду и с абсолютно бесстрастным лицом наблюдает за бьющейся в паутине стрекозой. Мальчик не мучил её, но в его взгляде не было жалости — только холодное, аналитическое любопытство к механике смерти. Бон И, стоявшая на террасе, замерла, почувствовав знакомый холодок. Но Барым лишь мягко положил руку ей на плечо. Они были готовы. Воспитание в стиле «Мудрого Хищника» 1)Принятие без страха: Вместо того чтобы кричать или наказывать ребенка за отсутствие эмоций (как когда-то делали с самим Барымом), мужчина присел рядом с сыном и спросил: — Тебе интересно, как устроено её тело, верно? — спокойно спросил Барым. Сын кивнул. Барым не стал читать мораль о «бедной стрекозе». Вместо этого он купил сыну профессиональный микроскоп и набор для анатомических исследований. Записал в кружок «юного биолога». Он легализовал интерес, превратив потенциальную жестокость мальчика в научную дисциплину. 2)Безусловная любовь как броня: Они создали для сына кокон, где ему не нужно было притворяться. Дома он мог быть «холодным», не имитировать улыбки и открыто проявлять свой интерес к чем-то, не борясь осуждения с стороны. — Мы любим тебя не за то, что ты чувствуешь, а за то, кто ты есть, — часто повторяла Бон И, обнимая его. Эта уверенность в том, что его не отвергнут за «темноту», убрала у ребенка потребность бунтовать через насилие. 3)Этика логики, а не сочувствия: Барым учил сына морали через интеллект. — Убивать или причинять боль слабым — это признак низкого интеллекта и отсутствия контроля, — объяснял он сыну, пока они вместе занимались кендо. — Сильный человек защищает свою стаю. Это рационально. Это делает тебя выше других. Он вкладывал в него кодекс  «высокофункционального защитника». 4)Социальная маскировка как игра:  Барым превратил обучение эмоциям в увлекательный квест. Они вместе перед зеркалом разбирали мимику: как выглядит искренняя радость, как — сочувствие. — Это твой инструмент, — говорил Барым. — Мир должен видеть в тебе лидера и друга. Это даст тебе власть, которую ты никогда не получишь через страх. Вечерами, когда Бон И и Барым сидели у камина, а сын в своей комнате увлеченно изучал атлас хирургии, они переглядывались. В их доме царил мир. Барым всё так же уходил по ночам, ведомый жаждой правосудия. Он изучал записи которые приносила с работы Бон И работая в «Шерлоке ХанДжу» и тщательно выбирал новую жертву, избавляя мир от монстров подобных ему когда-то. Он занимался уничтожением зла, но делал это наконец-то с легким сердцем. Он знал: его сын не станет «монстром поневоле». Он станет человеком, который сам выбирает как прожить свою жизнь, потому что родители дали ему свет, несмотря на тьму живущую в нем. Бон И видела, как Барым бережно поправляет одеяло спящему сыну, и понимала: их извращенный эксперимент удался. Они создали совершенное существо — человека с геном психопата, но с душой, закаленной в любви.