Ярче пламени. Крепче щита

Эшфордский луг в Просторе, Вестерос,

209 A.C.

— Он был дерьмовым рыцарем? — хмыкнул Эгг. Дункан не обернулся. Он смотрел на следы от копыт, уже остывающие в дневной пыли. В груди сидело глухое, вязкое раздражение на себя и на очередного лорда. — Он не был дерьмовым. — Значит, не таким уж хорошим, раз его никто не помнит. Эгг шёл рядом, ведя лошадёнку в поводу, сапоги его, подбитые медными бляшками, вздымали придорожный песок мелкими, усталыми шажками. Он смотрел на Дункана с бесстыжим любопытством, которое у прочих взрослых давно бы выбили розгами. — Шевели ногами давай. — Почему ты с этими королевскими шавками возишься, будто они выше тебя? Дунк остановился, и его глаза упали на Эгга с глухим стуком, с каким падает зелёное яблоко, сорванное ветром раньше срока. — Они и есть выше, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты слишком дерзок себе во вред. — Вы — рыцарь державы, сир. Езжайте на ристалище, вызовите Длинношиппа Тирелла и натяните его жопу на свое копьё! — Эгг сжал кулаки, приподняв их, будто сам собирался ринуться в бой. Дункан покосился на него сверху вниз. На круглое перемазанное пылью лицо, на эту непомерную, неуемную веру в человека, которого мальчишка знал от силы пару дней. В груди кольнуло то ли досадой, то ли чем-то иным, мягким и потому неуместным. Уголок его рта дрогнул. — Хватит уже, — он кашлянул в кулак, пряча усмешку. Но мальчишка уже не смотрел на него. Его взгляд ушёл куда-то за плечо. Толпа зевак вдруг загудела громче, заколыхалась. — Эй, кто там приехал? — воскликнул Дункан, задев кого-то. — Ты что, знамена не видишь? — отозвался чумазый мужчина. Дункан поднял голову. Как раз в этот миг сырой, пахнущий дымом костров, ветер рванул плотный черный шелк на длинном знамени, закрепленном на древке. Стяг расправился с тяжелым хлопком, и трехглавый дракон дома Таргариенов словно ожил: расправил крылья, выдохнул алое пламя, вышитое золотой нитью. Солнце ударило в парчу, и на миг показалось, что дракон взлетает прямо над головами пестрой свиты. Эгг со всхлипом втянул воздух. — Может, мне вернуться, сир? — его голос стал тише, — Проверить лагерь. Вдруг там воры шныряют. Дункан перевел взгляд с процессии на оруженосца. — Валяй, — сказал он. — У меня есть идея. — Можно взять меч, чтобы всех разгонять? Или палицу? — У тебя нож есть. Обойдешься им. И лучше бы тебе быть на месте, когда я вернусь. Ограбишь меня — я тебя с собаками выслежу. — его широкие плечи напряглись, и в мышцах, под лопатками, вдруг резнуло приятным трепетом. Он не знал, как подойти к принцам, не знал их имен, не ведал их привычек, не имел ни титула, ни золота, ни даже достойного плаща, чтобы предстать перед ними с честью. Все, что у него было, — память о сире Арлане из Пеннитри, рыцаре, которого никто не помнил, и упрямство, которое сир Арлан называл бычьим. — У вас нет собак. — Найду. — Где? Дункан громко гавкнул, заставив Эгга вздрогнуть. Кобылка тоже прянула ухом и недовольно мотнула головой. Дункан развернулся и зашагал к драконьему стягу. Когда он подошел ближе, то невольно оказался впереди всех: кто-то вытягивал шеи, кто-то, напротив, почтительно пригибал головы. Лорд Эшфорд с сыновьями выбежал из дверей замка, а следом показалась его дочь: маленькая, круглолицая, с каштановыми волосами. Он проводил взглядом уплывающий кончик ее розового платья и заметил, как вслед за ней у входа исчез беловолосый мужчина. И тут над самым его ухом разнесся лёгкий, чуть сиплый, голос. — Эй, парень, не пялься, займись моим конем. Всадник остановился перед конюшней, и лишь долей секунды позже Дунк осознал: слова обращены к нему. На всаднике был черный плащ с алым отворотом. Среднего роста, но стройный, как клинок, он казался ровесником Дунка. — Я не конюх, милорд. — спокойно ответил Дункан, на последнем слове задержав добродушную улыбку. Его короткие локоны, отливающие серебром и золотом, обрамляли точёный лик, исполненный властной красотой. Часть этих дивных прядей была уложена назад, мелкими изгибами, тесно прилегающими одна к другой, — и в этом Дункану почудилось сходство с чешуйкой дракона. Не то чтобы он хоть раз в жизни видел дракона, но старик видел, и память его хранила образы. В том, что этот красавчик принц, Дунк нимало не сомневался. — Что, ума не хватает? — принц сощурился, и Дункан вдруг поймал себя на мысли, что эти лиловые глаза смотрят на него так, как смотрит повар на плохо почищенную рыбу: с брезгливым интересом и прикидывая, с какого бока заходить. Грубая усмешка в тоне не обидела, а лишь озадачила. Полуоткрытый рот Дунка сжался в тонкую линию. Вместо ответа он быстро скользнул взглядом по лошади — холка в порядке, подпруга затянута, потом вверх, по шее, по уху, и снова наткнулся на эти острые глаза. Они никуда не делись. Принц раздраженно выдохнул. Этот прямой, коровий взгляд без единой мысли в голубых глазах начинал действовать на нервы, — Если ты не способен управиться с лошадью, принеси мне вина и приведи бабенку посмазливее. — Простите, милорд, но я и не слуга, — принц опустил ногу со стремени и спрыгнул на землю, поправляя на ходу плащ. — Я имею честь быть рыцарем. Эйрион только повернувшись, понял, насколько этот парень огромен. Словно дерево, которое он раньше видел только издалека, а теперь стоял под ним и не доставал макушкой до нижних веток: — Что же…, — он облизал губу, смакуя оставшийся вкус кисловатого эля, и вместе с языком по губе скользнул его взгляд: снизу вверх по фигуре Дунка. Принц шагнул вперед, надул губы и на одно дыхание показалось, что этот холеный мальчишка сейчас раскапризничается, как дитя, которому отказали в сладком. Но глаза его остались холодными и цепкими, он ощупывал каждую заплатку, каждую потертость на старой одежде. То, во что был одет этот рыцарь, напоминало тряпки, которыми протирают лошадей после долгой дороги, — и пахло, наверное, так же, — Похоже, у рыцарства нынче печальные времена. Высокие скулы Эйриона от природы ложились под глазами глубокой тенью, и от этого его взирание казалось ещё более колючим. Он развернулся и покачал демонстративно головой, вытряхивая из памяти этот никчемный разговор. Эйриону было плевать, смотрит ли Дунк ему вслед. Он хотел, чтобы этот жест чувствовался. Дункан не успел осмыслить сказанное. Кобыла мотнула головой и откинула копытом воздух в сторону человека. Он быстро среагировал и с большим облегчением улизнул вглубь конюшни. Он и среди рыцарских шатров чувствовал себя достаточно неловко, недоставало еще с принцами беседовать. Дунк привалился спиной к тёплому лошадиному боку и только здесь, в запахе прелого сена и конского пота, позволил себе выдохнуть. Слова, которые он нёс к этому стягу через весь лагерь, рассыпались в прах, едва лиловый взгляд ткнулся в него, ощупал, облизал и бросил, как обглоданную кость. И ещё, о чём Дунк гнал мысль, но она лезла, тонкая и настырная, как осот сквозь щебень, — принц был красив. Не девчачьей красотой, а неспокойной, от которой внутри делается зябко и хочется то ли отвести глаза, то ли, напротив, вглядываться до рези, пока сам не ослепнешь. Во всём облике: в повороте головы, в том, как падал свет на надбровные дуги, в манере чуть приподнимать подбородок, глядя на собеседника сверху вниз даже когда приходилось задирать голову, сквозило что-то жуткое в своей завершённости… — Куда, черт побери, мне всех этих коней ставить? Самые красивые всегда самые капризные, — послышалось сбоку, поперек мыслей Дункана, грубо врезаясь в то хрупкое, что он только что пытался в себе уложить. — Да, она просто перевозбудилась, — Дунк оглаживал шею кобылы, чувствуя под ладонью тёплую дрожь кожи. Рука ходила медленно, в такт дыханию, и он вдруг понял: лошадь успокаивается от простого прикосновения. Ладонь идёт по шерсти, и дрожь уходит, норов оседает, и глаза, только что бешеные, становятся влажными и кроткими. С человеком, может, так же. Он подумал, что, возможно, все капризные такие, потому что их мало гладили. И лошади, и люди. — Он про принца говорил, а не про лошадь, — хрипловато, с маслянистым удовольствием протянул кто-то. Дункана будто ошпарили. Дневной свет, беспощадный ко всему потаённому, высветил его уши, и они стали похожи на два маковых лепестка, пришпиленных к голове назло. Это были сир Роланд Крейкхолл и сир Доннел из Сумеречного дола: — Прошу прощения, милорды, — Дункан развернулся к ним, выпрямившись, — Я сир Дункан Высокий. — Боги парень, ты ведешь в бой своего коня или он тебя? — Простите сира Роланда, ему нечасто приходится смотреть вверх, чтобы потупить взор. — Да-да, я тот еще негодяй, — пробурчал Роланд сквозь зубы. Было видно, что мужчина раздражен этой поездкой и вымотан до костей, — Скажи-ка, сир Дункан, есть ли здесь подходящее место, где справить нужду? — Едва ли, нет. Роланд поджал челюсть так, что желваки вздулись под небритой кожей, не сказав больше ни слова, развернулся и зашагал прочь. — Человек такого происхождения еще не снисходил до того, чтобы подтирать задницу сеном. — Держу пари, снизойдет еще до конца недели. Доллен усмехнулся. Парнишка был нескладный, угловатый в плечах, с локтями, которые всё время спешили вперёд, но за этой неловкостью ощущалась скрытая острота. — Откуда ты? Не похоже, что здешний. — Ниоткуда, по сути, — Дунк пожал плечами. — Знакомое место. Моя семья оттуда же. — Разве вы не Дарклин из Сумеречного Дола? Он слышал о них от старика, как о людях, которые когда-то держали в кулаке весь Сумеречный Дол. Город у самого устья, где Черноводная встречается с морем, где корабли из Узкого моря встают на якорь и платят пошлину, где шерсть и рабы меняют хозяев быстрее, чем ветер меняет направление. Но потом все кончилось: имя стерлось, земли поделили, и только старики в портовых кабаках иногда поминали их в разговорах, да и то, когда нальют лишнего. Доллен криво улыбнулся: — Мы были краболовами в Сумеречном Доле. Давным-давно. Краболовами были те, кто выходит на утлых лодчонках в море, надеясь, что волны выбросят хоть что-то съестное. Дунк помолчал, переваривая. В голове не укладывалось: Дарклины и краболовы. Лорды, владевшие портом, и те, кто ловит крабов, чтобы не умереть с голоду. — Могу я спросить, сир? — осторожно начал Дунк. — Как сын краболова удостоился чести стать рыцарем Королевской гвардии? — Так же, как мы стали краболовами. Той же ночью Дунк долго не мог уснуть. День выдался длинный. Сначала слежка за слугой Эшфордов, потом разговор с принцем Бейлором — тем самым, что поручился за него перед двором. А теперь он лежал в траве под раскидистым деревом, и рядом, свернувшись калачиком, без задних ног дрых Эгг. Земля под спиной была твёрдой, корни упирались в рёбра, будто напоминали: всё живое держится за тьму внизу. Крона нависала над ним, и сквозь прорехи листвы глубокая ночь проступала кусками, как колодезная вода. Звёзды мелькали сквозь листву, как проколы в небе, откуда сочился холодный свет. Небо дышало веками и не сбивалось. Оно же светило краболовам, когда те в шторм выходили в море, рискуя жизнью за горсть тощей рыбы. Оно же светило Дарклинам в их богатом замке, когда те строили корабли и считали золото. И тем, и другим светили одни и те же звёзды. Они смотрели так, как смотрит металл: отражая всё и не принимая ничего. Ночь над ним была огромна и безучастна. Дунк долго ворочал в уме слова Доллена. О том, как спросил про честь, про рыцарство, про гвардию. Будто это были ступени, на которые стань правильно, и поднимешься выше собственной тени или же в мире есть невидимые весы, и кто-то неустанно кладёт на чаши поступки, но Дунк знал, что это не так. Ни один краболов не выбирал себе холодные отмели и штормовой заработок, ни один дом вроде Дарклинов не вытянул жребий перед небом. Просто течение распоряжается телами, как щепками: одни прибивает к удобной пристани, другие крутит меж камней, пока не сточит углы. Вода не различает чистых рук и грязных. — Случилось, — прошептал он в темноту, — Просто случилось. Страшнее всего, пожалуй, то, что между берегами, в толще воды, человек перестаёт быть тем, кем был. Соль разъедает лицо, вода вымывает кости, и когда волна отступает, на песке лежит уже кто-то другой, кого ты сам не узнаешь. Особенно если долго держать голову под водой. Понемногу вымывается и то, что держало: совесть просачивается сквозь пальцы, как песок; честь, которой клялся, превращается в слизь, которую даже не с чем смыть; и те слова, что говорил матери или своему сиру, начинают звучать чужим голосом. Человек выныривает, а в глазах у него та самая мутная вода, и в ней, как в стоячем омуте, гниют остатки того, кем он был. Но тут же, следом, пришла другая мысль. Если мир не выстраивается по заслугам, и в нём нет того тайного судьи, который всё расставит по полкам, быть может, в нём нет и предопределения? Нет приговора, который нельзя было бы оспорить. а значит, краболов может однажды надеть рыцарские шпоры, лорд сгинуть без имени, а принц оказаться просто мальчишкой с тёмными впадинами под глазами. Старик подобрал его, как подбирают щенка, которого иначе сожрут вороны. И этот поворот, стал всей его жизнью. Значит, и сам он может так, просто потому что окажется рядом. И, может, это ничего не изменит, и слово упадёт в пустоту, как камень в бездонный колодец, а может отзовётся на дне, и через много лет всплывёт чем-то, о чём сейчас и не догадаешься. Он закрыл глаза и уснул под теми же звёздами, что светили и краболовам, и лордам, и всем, кому выпало жить в этом мире, где одно лишь точно: завтра море снова выбросит на берег что-то новое. И неважно, будешь ты к этому готов или нет, когда море уходит, оно оставляет тебя один на один с тем, что в твоей руке. И больше ни с чем. Для Дункана это была честь. Соль её не брала, вода не гноила. Она оставалась в руке, даже когда море уносило всё остальное.