shape of your heart

– В этом году у тебя особенно богатый улов. – Феликс, без лишних церемоний перегнувшийся через барную стойку, чтобы оценить сваленную небрежной кучей ювелирку от Картье, Тиффани и Ван Клиффа, умудрился хмыкнуть впечатленно и предостерегающе одновременно. – Не боишься, что скоро твой гарем устанет довольствоваться одними многообещающими улыбками и потребует более осязаемой благодарности? Хёнджин уже привычно отмахнулся. Подсчет количества нулей в только что полученном переводе вдохновлял его куда больше, чем ворчание Феликса. Он понимал: Феликс с самого начала пришел сюда, чтобы обеспечивать его безопасность, и относился к этому со всей ответственностью, но Хёнджин его беспокойств не разделял.   – Пока что в моем рейтинге лидирует господин Со. Партии свинины, которую он прислал, хватит нам минимум на месяц.  – Пустив на лицо самую мечтательную из улыбок, на какую он только был способен, Хёнджин отложил телефон на барную стойку. Устроив подбородок в своих ладонях, он стрельнул в Феликса самым заигрывающим из своих взглядов. На Феликса они не действовали никогда, и это была главная из причин, почему рядом с ним Хёнджин действительно чувствовал себя в безопасности. – Всегда ценил в мужчинах хозяйственность. Да и что такое любовь, если не готовность отдавать, не ожидая ничего взамен? При упоминании Мясника Феликс скривился, уже не сдерживаясь. Со Чанбин получил свое прозвище не за пугающую даже в их кругах тягу к жестокости, хоть и никогда не отказывал себе в том, чтобы запачкать руки. Под его контролем была сеть частных клиник, все городские морги и, самое главное, большая свиноферма за городом. От тех, кто переходил ему дорогу, буквально не оставалось ничего: что не доедали свиньи, разъедала кислота. – Не стоит заигрываться с огнем, когда живешь на пороховой бочке, Хёнджин. Тем более, что любовь – это последнее, что ими движет. Хёнджин протяжно вздохнул, уже приготовившись к очередной душеспасительной нотации, но взрыв развязного смеха за одним из столиков вип-зоны спас его от этого наказания. Феликс сместился, закрыв его от откровенно оценивающих взглядов, и осадил разошедшуюся компанию тяжелым своим. – Щенки Бана уже ведут себя так, словно уверены, что им здесь позволено больше, чем остальным. Есть идеи, почему они вдруг возымели достаточно наглости, чтобы об этом подумать? Хёнджин закусил губу, на долгую секунду засомневавшись, стоит ли продолжать этот разговор. Феликс никогда не одобрял его методов ведения дел, даже если только так они могли держаться на плаву, но сегодня его осуждение ощущалось особенно остро. Ссориться с единственным другом Хёнджин не хотел, но и предавать установившееся между ними доверие, утаивая несущие потенциальную угрозу новости, не стал бы. Наконец решившись, он повел плечами, пытаясь сбросить с себя фантомное ощущение чужих взглядов. Семеро молодых головорезов, явно из новобранцев подконтрольной заместителю министра Бану группировки, весь вечер смотрели на Хёнджина словно свора диких волков, готовых перегрызться между собой за то, кто первым принесет вожаку добычу. За глаза Бана звали Политиком: не столько из-за официальной должности, сколько потому, что он мог играть очень грязно. Снова выдохнув, Хёнджин заставил себя улыбнуться тем, от чьего внимания загривок холодили мурашки, и попытался успокоить Феликса очередной отработанной улыбкой. – Дай ребятам отдохнуть. Господин Бан был необычайно щедр и заранее компенсировал все возможные неудобства настолько бесстыдными чаевыми, что на них можно было бы открыть еще один бар. – До автоматизма отработанным жестом, в котором в идеальной пропорции смешивались изящность и небрежность, он подвинул к Феликсу недавно отложенный телефон. – Уверен, Чан держит их на достаточно коротком поводке, чтобы мы могли не беспокоиться. На опасно в своей неформальности «Чан» Феликс вскинул бровь, но промолчал. Пока он, как и сам Хёнджин минутами ранее, пересчитывал нули в поступившем переводе, Хёнджин позволил себе утонуть в собственных мыслях. Приятного в них было мало, и удерживать гостеприимную располагающую улыбку было бы сложно, если бы не годы, посвященные тому, чтобы овладеть единственным доступным ему оружием в совершенстве. Феликс, хоть и едва окончил среднюю школу и с подросткового возраста работал в частной охране, всегда был удивительно точен в своих метафорах. Владея баром на клочке нейтральной территории, со всех сторон окруженной тремя преступными группировкам, замершими в состоянии холодной войны, он жил на пороховой бочке буквально. Нейтралитет удавалось сохранять только благодаря тому, что он был всем выгоден, а сам Хёнджин – оставался интересен их главарям. По крайней мере – двум из трех. Этот интерес действительно имел мало общего с любовью, и Хёнджин прекрасно осознавал свое шаткое положение. Со и Бан видели в нем не больше, чем интригующий своей недостижимостью трофей, и пока обладали достаточным терпением, чтобы пытаться купить его, а не сломать. Они предлагали ему покровительство, но у этого покровительства была слишком высокая цена: они видели Хёнджина не равным, а собственностью. Терпение никогда не было в их мире значимым конкурентным преимуществом, поэтому то, как скоро им наскучит ждать от Хёнджина более осязаемой благодарности, было лишь вопросом времени. Он играл в эту игру по своим правилам, но только потому, что пока ему это позволяли. – В конце концов, если и правда запахнет жареным, твой брат сможет остудить их пыл. – Хёнджин старался сохранить в голосе привычную легкость, но почувствовал, как его улыбка дрогнула. На то, что Феликс этого не заметит, надеяться было бессмысленно, и он продолжил, почти оправдываясь. – Он слишком любит порядок, чтобы допустить открытую войну у себя под боком. Как за спиной звали Ли Минхо, Хёнджин не знал: то ли его опасались настолько, что обсуждали только за закрытыми дверьми в кругу особо приближенных, то ли одного его имени было уже больше, чем достаточно. Но в одном Хёнджин был уверен: у Ли Минхо на руках были такие козыри, которые никто не мог побить. Он построил лучшее в Корее частное охранное агентство, и у него было больше оружия, больше обученных и преданных людей и – самое главное – больше возможностей дотянуться до секретов политиков, знаменитостей и теневых кардиналов Сеула, которые обращались к нему за услугами. Никто не решался конфликтовать или заигрывать с ним в открытую, и будь у него желание, он мог бы подмять под себя Бана и Со, но почему-то выбирал сохранять установившийся баланс сил. Почему Минхо оказался единственным, кто не пытался его купить, Хёнджин не знал тоже, и это странным образом уязвляло. Возможно, причиной было банальное отсутствия интереса. Возможно – хрупкое взаимное уважение, выросшее из чуждой для их жизни благодарности за то, что когда-то Хёнджин укрыл его после неудачной перестрелки. «Убежище» тогда только открылось и не имело даже названия, а у самого Хёнджина еще не было ни репутации, ни понимания того, во что он собирался вляпаться. Минхо объяснил ему все максимально доходчиво и, как только отлежался достаточно, чтобы встать на ноги, ушел, не оглядываясь. Вскоре рядом с Хёнджином появился Феликс, а сам Минхо с тех пор почти не показывался в баре, а когда все же приходил – все внимание уделял переговорам с Баном и Со, ради которых и заявлялся. Иногда Хёнджин даже пробовал флиртовать с ним и пускать в ход самые обаятельные из своих улыбок, но не получал в ответ ничего, кроме унизительно сдержанной благодарности за гостеприимство. Феликс фыркнул откровенно насмешливо, и Хёнджин вскинул на него взгляд, пытаясь понять, забавляется он над ним или над собственным братом. – Ты переоцениваешь его благоразумие и любовь к порядку. Его прошлогодняя выходка уж должна была заставить тебя понять, что он тоже совсем не против оказать тебе знак внимания, хоть в своей манере. Хёнджин скривился. Тогда был действительно редкий случай, когда Ли Минхо вернулся в «Убежище» по делу, никак не связанному с интересами его бизнеса. Он пришел за час до закрытия, когда посадка была ещё полной, и вместо приветствия поставил на барную стойку подарочную коробку. Ее днище опустилось на гладкую поверхность с настораживающе чавкающим звуком. Когда спустя несколько секунд, прошедших в тяжелой тишине, под коробкой расползлось уродливое алое пятно, Хёнджину смог только поблагодарить себя за то, что предпочел стойку из камня, а не из дерева – иначе отмыть кровь было бы невозможно. – Это ты переоцениваешь красоту его жеста, – вернув Феликсу его фирменную скептичную усмешку, Хёнджин принялся протирать и так блестящую стойку – что угодно, лишь бы занять руки и побороть желание обнять себя в попытке скрыть свою уязвимость. – Он просто наглядно продемонстрировал всем присутствовавшим, что бывает с теми самоубийцами, кому хватает глупости мешать его переговорам. – Он буквально притащил тебе сердце на четырнадцатое февраля, Хёнджин. – Феликс наклонился вперед, пресекая все попытки уйти от его взгляда и спрятаться за натиранием несчастной стойки с ещё большим старанием. – Сердце самоубийцы, который позволил себе распустить руки и чуть не придушил тебя, пока пытался зажать в подсобке, воспользовавшись тем, что меня не было рядом. И он бы добился своего, если бы на поднявшийся шум не вышел Минхо. Хёнджин замер на вдохе, едва не подавившись очередной колкостью, которой собирался ответить. Сказанное Феликсом оказалось для него откровением: он не знал, да и не хотел узнавать, кому принадлежало сердце, которое Минхо притащил ему в несчастной коробке с красным бантом. Те несколько дней в прошлом феврале смазались для него в одно мутное, неприглядное пятно, которое хотелось забыть как можно скорее, и тогда он предпочел не задавать лишних вопросов. Но сейчас, вспоминая последовательность тех событий, он понимал: в том, что говорил Феликс, был смысл. Привычный к тому, что большинство его гостей, за редким исключением в виде залетных прохожих, жили по другую сторону закона, Хёнджин умел себя защитить. В тот вечер его просто застали врасплох. В баре не осталось никого, кроме Минхо, Бана и нескольких приближенных из их личной охраны: они задержались после закрытия, чтобы обсудить дела в дальнем, не доступном для обычных посетителей зале. Феликс отлучился на несколько минут, чтобы покурить и вынести мусор.  Хёнджин не ждал никого, кроме него, поэтому не среагировал на хлопок входной двери и продолжил прибираться. Мужчина – позже Хёнджин узнал в нем одного из редких постоянников, что не были связаны ни с одной из группировок, но оставляли на удивление щедрые для обычного горожанина чаевые – подошел неслышно и зажал его между стеной и стойкой. Хёнджин потерял ориентацию в пространстве на жалкие секунды, но нападавшему этого оказалось достаточно для того, чтобы приложить его головой о шкаф с алкоголем и начать душить, лишая оставшихся шансов на сопротивление. В последней попытке вырваться Хёнджин снес с полки несколько бутылок, и Минхо, среагировавший на звон разбившегося стекла, оказался рядом даже быстрее, чем он успел по-настоящему испугаться. – Он всегда присматривал за тобой, Хёнджин, – продолжил Феликс своим глубоким, внушающим доверие голосом, возвращая Хёнджина в реальность и отвлекая от накативших тяжелой волной воспоминаний. – Почему, по-твоему, я оказался здесь? Почему твой бар никто не трогал все эти годы? От ответа, на который Хёнджину потребовалось бы больше времени, чем позволяли приличия, его снова спасло движение в дальней части бара. Входная дверь в очередной раз хлопнула, помещение накрыло холодной тишиной, и дело было не в том, что февраль в этом году оказался на удивление морозным. На пороге стоял Ли Минхо, и, увидев его, без движения застыли даже окончательно потерявшие всякий страх люди Бана. Смахнув с рукава неизменного, идеально сидящего черного пальто налипшие снежинки, Минхо нашел взглядом Хёнджина и двинулся прямиком к нему, не утруждая себя тем, чтобы смотреть по сторонам: он рассчитывал на то, что дорогу ему уступит любой, кто откажется на пути, и не ошибся в расчетах. Один из его приближенных – кажется, его звали Чонином, но Хёнджин в этом не был уверен – следовал за ним на расстоянии ровно трех шагов, пока не поравнялся с ним у стойки и, дождавшись разрешающего кивка, поставил на нее очередную подарочную коробку. Коробка была в форме сердца, и Хёнджин сдавленно сглотнул, оказавшись не в силах рассмотреть ее подробнее. Хотел бы он соврать себе, что причина была в страхе обнаружить, как из-под нее снова вытекает кровь, но на самом деле он просто не мог прервать зрительный контакт с Минхо. В его темных, почти черных в обманчивом свете бара глазах плескалось обещание пополам с предвкушением, и это пугало и влекло сильнее, чем Хёнджин готов был признать. – На сегодня «Убежище» закрыто. Всем приятного вечера. – Минхо поднял ладонь в сдержанно-небрежном жесте, тоже не отводя свой взгляд, и этого хватило, чтобы большая часть посетителей спешно двинулась в сторону выхода. Кто-то – кажется, люди Бана – был готов возмутиться, но и их Минхо не счел достойными своего внимания. – Чонин, Феликс. То, с чем именно им нужно разобраться, уточнять не пришлось. Через пару минут в баре не осталось никого, кроме него и Минхо, и у Хёнджина предательски перехватило дыхание и грозились ослабнуть колени. Все еще не решаясь смотреть на поставленную на стойку коробку, он сделал нетвердый шаг назад и потянулся за бутылкой джина, который всегда предпочитал Минхо. – Хотел бы, как гостеприимный хозяин, предложить вам чувствовать себя как дома, господин Ли, – убедив себя в том, что лучшая защита – это нападение, Хёнджин метнул в расположившегося по другую сторону стойки Минхо острый взгляд, – но вижу, что в этом уже нет необходимости. Есть ли какая-то причина, по которой вы выставили всех моих гостей за дверь в такую метель? – Мне казалось, что мы перешли на «ты» ещё несколько лет назад, когда ты вытаскивал из меня пулю на этой самой стойке, – кончиками пальцев он провел по черному камню почти ласково, словно эти воспоминания были приятными, – а вместо анестезии отпаивал этим джином. За выручку не беспокойся, я возмещу убытки. – Поразительное внимание к деталям и ещё более впечатляющая память, – Хёнджин позволил себе улыбнуться – тоже почти ласково, но ласка эта была такой же острой, как нож, которым он стал нарезать лимон. Старая обида холодной змеей снова шевельнулась в груди. Хёнджин, несмотря на свои следующие слова, прекрасно помнил все, что их связывало. Больше того – какое-то время он верил, что  в те дни, которые Минхо провел в его комнате на втором этаже, восстанавливаясь, они разделили что-то значимое, почти интимное. Тогда Хёнджин оттолкнул его сам, испугавшись всего, что может прийти в его жизнь вместе с Минхо, но теперь он и так погряз в этом по уши, и отстраненность Минхо задевала. – Жаль, что не могу похвастаться такой же. Успел забыть, на что мы когда-то перешли, потому что с тех пор мы едва ли обменялись хотя бы десятком содержательных фраз. Я даже заказ у тебя ни разу не принимал. Минхо усмехнулся и, не скрываясь, окинул Хёнджина ещё одним заинтересованным взглядом. Но интерес этот не был привычным Хёнджину, липким и настораживающим: Минхо смотрел на него не как на баснословно дорогую и столько же бесполезную игрушку, которую хотелось добавить в коллекцию, но как на равного, который стоит внимания и времени. Минхо выглядел довольным – как человек, сделавший ставку и уверенный в том, что она победит. – Зачем мне делать заказ, если ты всегда чувствуешь, что мне нужно, лучше меня самого? Коробка, до этого остававшаяся неподвижной, вдруг дернулась, запищала, и вместо того, чтобы ответить очередным обвинением, Хёнджин шарахнулся от нее в сторону. Нож в его руке дрогнул и со звоном упал на пол, оставив на ладони неаккуратный порез. – Какого черта, Минхо?! Голос Хёнджина сорвался на позорно высокие ноты, когда он окончательно потерялся в том, что происходит. Руки Минхо, прохладные после улицы и с неожиданной бережностью обхватившие его пострадавшую ладонь, чтобы зажать порез шелковым шейным платком, оказались якорем. Хёнджин никогда бы не признал это, но прикосновения Минхо были приятными. Отстраняться не хотелось даже несмотря на все еще не отступавшее негодование из-за того, что рядом с ним Хёнджин никогда не чувствовал себя хозяином положения. – Тише. Я все объясню, если позволишь. – Минхо говорил непривычно мягко, почти просил, и Хёнджин усмирил свой праведный гнев и иррациональное желание выставить его из своего бара и больше никогда не пускать на порог. – Феликс сказал, что мой прошлый подарок оказался тебе не по душе, и мне следует стараться лучше. Кажется, я все ещё достаточно плох. Коробка снова зашевелилась, теперь опасно сместившись к краю стойки, и Минхо удержал ее лишь чудом и, видимо, годами отточенной скоростью реакции. Усмехнулся снова, на этот раз примирительно, и открыл неплотно закрытую крышку одной рукой. Второй он продолжал удерживать ладонь Хёнджина, словно опасался, что тот исчезнет, стоит только отпустить. Хёнджин, после нескольких секунд сомнений и перебора догадок о том, что может быть в коробке, разной степени сюрреалистичности, все же решился заглянуть внутрь.  Едва он склонился над ней, ему навстречу метнулась смазанная тень, а кончика носа коснулось что-то холодное и мокрое. От того, чтобы совсем непристойно взвизгнуть, удержали только остатки гордости и врожденное упрямство, и он был благодарен им, как никогда. Из коробки глазами-смородинками на него смотрел черно-белый щенок, смотрел так, словно Хёнджин был самым лучшим, что случалось в его короткой, но уже безусловно насыщенной собачьей жизни. Горло снова сдавило непрошенным спазмом, и Хёнджин обернулся к Минхо в поисках поддержки. – Я не могу его взять. – Ты ему нравишься. – Щенок, словно в подтверждение его слов, потянулся к Хёнджину, встав на задние лапки, и доверчиво ткнулся в протянутую ладонь. Нос тоже был холодным и влажным, а шерстка – мягкая и теплая, как шелк. – Ты не можешь ему отказать. – Я не могу его взять, – повторил Хёнджин. Он знал, что звучал почти отчаянно, но это было последним, что его беспокоило. Он любил собак до дрожи в сердце, он мечтал завести щенка столько, сколько себя помнил, но почти столь же долго знал: он не может себе этого позволить. – Я не могу. Я живу в крохотной комнате над баром, где вы, мафиозники, постоянно норовите устроить разборки, и в десяти кварталах вокруг нельзя пройти и пары минут, чтобы не наткнуться на кого-то из ваших людей. Здесь даже гулять небезопасно. На какую жизнь я его обреку? Минхо кивнул и снова успокаивающе огладил внутреннюю сторону его запястья. Второй рукой он нырнул в карман своего пальто и вытащил оттуда связку ключей. Когда он положил их перед Хёнджином, они звякнули о барную стойку почти оглушающе. – Тебе больше не обязательно здесь жить. Я хотел предложить тебе пойти со мной ещё тогда, но не был уверен, что смогу тебя защитить. – Минхо смотрел прямо, и от этой прямоты было не спрятаться ни за привычным Хёнджину бесчувственным, расчетливым флиртом, ни за спровоцированными многолетней обидой колкостями. – Но теперь я уверен, и я спрошу тебя ещё раз: ты хочешь этого, Хёнджин? Ты готов впустить в свою жизнь такого, как я? – Не думал, что я тебе настолько интересен. Эта попытка выиграть время была жалкой, но Хёнджин предпринял ее из принципа: как и несколько лет назад, когда они встретились, иррациональное желание согласиться было слишком велико. – Ты всегда был мне интересен. Просто тогда ты ясно дал понять, что не готов, и я не стал возвращаться к этому, пока не смог предложить тебе больше. Аргументы кончались, силы сопротивляться – тоже. Щенок, заскучавший без внимания, выбрался из коробки окончательно и жался к Хёнджину уютным теплым клубком, доверчиво уложив голову ему на ладонь. – Я тебя совсем не знаю. – Знаешь лучше, чем многие. Я мало изменился с тех пор, как исповедовался тебе во всех своих неверных жизненных выборах, когда истекал кровью у тебя на руках. Минхо слегка неловко, словно не зная, как правильно, но предельно аккуратно почесал щенка за ухом. Он по-прежнему держал Хёнджина за вторую руку и был близок и открыт, как никогда. Он смотрел на Хёнджина выжидающе, но Хёнджин не чувствовал давления, потому что Минхо ничего не просил взамен. – Ты меня тоже не знаешь! – Но очень хотел бы узнать. Хёнджин сдался, но это поражение совсем не горчило. На вкус оно было терпким и сладким, как морс по маминому рецепту, которым он отпаивал Минхо годы назад, а на ощупь – как обезоруживающе нежное прикосновение прохладных рук, привыкших держать оружие, а не чужую ладонь. Это поражение было как горячие, нетерпеливые губы Минхо, которые Хёнджин нашел своими, перегнувшись через барную стойку под возмущенное ворчание щенка.