Hayden Idiot Pike Got It Right

      1 (Воспоминание, конец 2013 года.)

      Хейден знает, что Шейн — гей.       Догадаться было не так уж сложно: он никогда не поддерживает попытки Хейдена свести его с подругами Джеки; он неловко держится с любыми женщинами, которые подходят к нему в те редкие — очень редкие — вечера, когда он все-таки выбирается с Хейденом и командой куда-нибудь после матча; и, менее очевидно, но черт возьми, Хейден знает Шейна, — он замечает, как тот украдкой бросает взгляды на мужчин, которых они встречают в такие вечера.       Так что да, он знает, но никогда не поднимает эту тему.       Отчасти потому что его с детства учили не лезть в чужие дела, особенно в такие. Но в основном потому что считает: если Шейн захочет поделиться с ним, он сам расскажет. И все же немного больно, что тот этого не делает. Блять, Шейн был свидетелем на его свадьбе, первым, кто — не считая родни — держал на руках каждого из его детей. Они почти братья.       Спустя столько лет Хейден приходит к выводу, что дело не в нем, а в самом Шейне и в том, как он к этому относится. Он утешает себя мыслью, что если Шейн не сказал ему, значит, не сказал никому. Мысль эгоистичная, возможно. Зато его тайна в безопасности.       Так продолжается до того момента, пока Хейден не наклоняется через плечо Шейна и не спрашивает:       — Кто такая Лили?       Он успевает увидеть имя контакта, четырехзначный номер и крайне похабное сообщение о минете.       Раздевалка гудит, как всегда после матча с Бостоном — особенно после такой легкой победы. Шейн стоит, плечи высоко подняты, спина сутулится, и он улыбается своему телефону той самой закрытой, личной улыбкой, которую Хейден ловил на его лице всего несколько раз за все годы дружбы. Всего несколько — и каждый раз это цепляет. Но сейчас он впервые осмеливается спросить прямо, что именно вызывает такую реакцию.       — Что? — реагирует Шейн. Слишком громко, совсем не небрежно. Он почти швыряет телефон в карман и резко разворачивается к Хейдену. — Никто!       Хейден поднимает руки в притворной капитуляции.       — Эй, спокойно, чувак — говорит он с натянутым смешком. — Я вообще-то хотел спросить, пойдешь ли ты с нами отмечать, но… — он кивает на теперь уже пустую руку Шейна и ухмыляется, — похоже, у тебя есть предложение поинтереснее.       — Заткнись нахер, Хейд, — бурчит Шейн и начинает возиться со шнурками. — Ничего там нет.       Хейден хочет еще немного его поддеть, но, встретившись с ним взглядом, замечает нечто, подозрительно похожее на страх. И тогда понимает: он только что практически разворошил тайну Шейна — почти наступил на ядовитую змею, притаившуюся в листве. Лили, скорее всего, вовсе не «Лили».       — Ладно, мужик, как скажешь, — отвечает он и нарочно вздыхает так, будто расстроен тем, что Шейн не хочет идти с командой, а не тем, что на мгновение чувствует себя чужим для своего лучшего друга.       Он хлопает Шейна по плечу, собирает свои вещи и старается выбросить этот разговор из головы — хотя бы на сегодняшний вечер.       Он спросит об этом… Может, не в следующий раз, но когда-нибудь точно.

2 (К чести Хейдена, начало 2014 года.)

      Он собирался поднять эту тему раньше, но подходящего момента все никак не нашлось. К тому же, Хейден немного трус, когда дело касается чувств и эмоций.       Он легко находит общий язык с любым собеседником, оставаясь прирожденным экстравертом (в обществе Шейна — особенно: когда не с кем соперничать, тот расцветает). Он с искренним интересом слушает истории парней из команды о победах на любовном фронте, какими бы похабными они ни были. Любопытно ему, и что с того.       Но с Шейном все сложнее. О его личной жизни не знает никто, хотя это одна из самых обсуждаемых тем среди одноклубников — да и журналистов, и болельщиков, и, черт возьми, почти каждого человека в Монреале. Хейден держит рот закрытым, особенно когда Шейна нет рядом, чтобы он мог говорить за себя. Из-за этого некоторые парни начинают думать, будто Хейден знает о любовных делах их капитана что-то такое, чего не знают они.       Он и правда знает. Но подтверждать это никому не собирается.       Поздним утром они с Шейном лежат каждый на своей кровати в гостиничном номере с видом на раскинувшийся Чикаго. Оба переписываются в телефонах, когда насущный вопрос снова возвращается к Хейдену.       — Ты все еще общаешься с Лили? — спрашивает он, не отрывая взгляд от экрана.       Он старается, чтобы это прозвучало как можно непринужденнее, но не уверен, что хоть какая-то непринужденность способна предотвратить возникновение ощутимой волны напряжения, которая прокатывается по комнате.       — А? — Шейн еще хуже него умеет изображать безразличие.       Хейден прочищает горло и откладывает телефон. И уже жалеет, что поднял эту тему.       — Ну, знаешь… Лили, — чуть давит он. — Я несколько раз видел, как всплывают уведомления от этого контакта.       Шейн приподнимается и отодвигается к изголовью, прижимаясь к нему спиной. Плечи у него застывают в более жесткой линии, чем Хейден когда-либо видел. Он молчит.       — Слушай, чувак, — продолжает Хейден, — мне все равно, — ложь, — но ты же знаешь, что можешь поговорить со мной, если с кем-то встречаешься?       — Да, знаю, — отвечает Шейн.       И на одну блаженную секунду в Хейдене вспыхивает надежда. Но Шейн гасит ее своим ответом:       — Но я ни с кем не встречаюсь. Это не так.       Не так.       — Ясно, — говорит он. А потом, набравшись смелости, добавляет: — Ты можешь рассказать мне что угодно.       Лицо Шейна остается смущенным, но, когда он всматривается в Хейдена, в его взгляде мелькает вопрос. Безмолвное: «Что ты знаешь?»       — Ясно, — повторяет он, глубоко вдыхает и возвращается к телефону.       У Шейна репутация человека, по которому сложно прочитать хоть что-то. Голос ровный, без интонаций, на лице почти нет эмоций. (Хейден до сих пор не может поверить в ту драку с Хантером на льду пару месяцев назад — вспышка агрессии была совсем не в его духе, а Шейн настолько закрытый, что даже не стал объяснять причину произошедшего.) Но если ты хоть немного его знаешь, то в курсе, что нужно смотреть ему в глаза. Он слишком хорошо себя контролирует, но его — взгляд — еще не научился прятаться до конца.

3 (2016 год. После того как Шейн возвращается с очередной встречи — в чужой одежде — и запирается в ванной с приступом панической атаки.)

      Слово «morose» Хейден узнал благодаря домашнему заданию дочери по английскому. Сначала он полез в словарь, уверенный, что это опечатка и на листке должно было быть написано moose — лось. Но нет. Оказывается, это значит мрачно-раздраженный, злой, но с оттенком тоски. И, по странному совпадению, это описание идеально подходит Шейну.       Шейн и Лили определенно расстались. Или взяли паузу. Или перестали общаться. Или как там заканчивается это его «это не так».       Хейден и Джеки однажды зовут его на ужин — вскоре после того, как он возвращается, по всей видимости, от Лили, с таким видом, будто по нему катком проехались (опустошенный, вымотанный. Руби уже отлично разбирается в словах, и Хейден ужасно этим гордится. В последнее время они не выпускают из рук словарь). За столом он все время словно не здесь.       С детьми он общается легко, с Хейденом и Джеки — как всегда, мягкий, внимательный, почти безупречный. Но слишком заметно, что его внимание отвлечено на что-то другое. Точнее — на кого-то. В какой-то момент Джеки бросает на Хейдена проницательный взгляд. А тот пытается передать ей по ментальной связи: «Я попробую объяснить позже», — так, как умеет Шейн.       После ужина Хейден провожает его к машине, пока Джеки укладывает детей, и решает немного надавить, воспользовавшись моментом уединения, чтобы узнать хотя бы что-то.       — Ты в порядке, дружище?       Шейн стоит у машины, засунув большие пальцы в карманы. Хорошо, что он красив, потому что более неловкого человека Хейден не знает.       — Конечно, — хмурится Шейн. — А с чего мне быть не в порядке?       Хейден приподнимает бровь.       — Чувак, ты думаешь, я не заметил, что вы с Лили расстались? — он решает идти напролом. Да и сбежать Шейну некуда — машина стоит рядом с ними.       Но впервые упоминание Лили не встречает глухую стену напряжения. Вместо этого плечи Шейна опускаются, как у марионетки, которой кукловод внезапно перерезал нити. Он смотрит в землю.       — Я не могу об этом говорить, Хейд, — говорит он так тихо, что Хейден делает шаг ближе — и чтобы поддержать, и чтобы расслышать, если друг продолжит рассказывать.       — Почему? — мягко спрашивает он, словно боится спугнуть дикое животное. — Да, у нас с Джеки образцовый семейный рай, но ты можешь поговорить со мной о расставании.       Шейн фыркает, и Хейден воспринимает это как прогресс. Но тот качает головой.       — Это не расставание. Мы не были… чем-то.       Хейден всматривается в него и даже в темноте видит в глазах чистую, ничем не разбавленную муку.       — Ты хотел, чтобы были? — спрашивает он, хотя ответ очевиден.       И тогда, на мгновение, Шейн улыбается. Никогда еще Хейден не видел более несчастной улыбки на лице своего лучшего друга.       — Нет, — говорит он. — Все было не так.       Шейн редко врет ему прямо в лицо. Но Хейден умеет понимать намеки.       — Ладно, как скажешь, — уступает он и сжимает его руку чуть выше локтя. — Найду тебе кого-нибудь для отвлечения, договорились?       — Пожалуйста, только не это, — стонет Шейн.       Но в его лице, пусть и сквозь раздражение, мелькает слабая тень смеха. И Хейден считает это маленькой победой.

4 (Конец 2016 года. Как вообще можно облажаться с Роуз Лэндри?)

      Много лет назад Шейн дал Хейдену ключ от своей квартиры в Монреале, но ему ни разу не приходилось им пользоваться. Однако прошло уже четыре дня с тех пор, как Шейн написал, что они с Роуз Лэндри расстались, он не ответил ни на одно последующее сообщение и ни разу не ответил на звонок. Итак, наступают отчаянные времена. А они, как известно, требуют отчаянных мер.       Вся история с Лэндри становится неожиданностью для Хейдена. Самая знаменитая и, черт возьми, самая красивая актриса современности — более чем достаточный «утешительный вариант» для скромного Шейна Холландера. Может, это делает Хейдена немного мудаком, но после того, как он узнает об этом романе, первая его мысль: это рушит всю его теорию о том, что Шейн — гей. Вторая мысль (и пожелание): пусть Лили это увидит и пусть ей будет больно; она — он? — заслуживает этого за разбитое сердце Шейна.       Хейден стоит у двери и неуклюже возится с ключами, пытаясь найти нужный — все это одной рукой, потому что в другой держит термосумку с едой, которая абсолютно не вписывается в идиотскую диету Шейна. Прежде чем открыть, он громко колотит кулаком по двери, ждет тридцать долгих секунд и только потом поворачивает ключ.       В квартире безупречно чисто, как в журнале по интерьеру, и тихо. Хейден невольно вздрагивает.       — Шейн? — окликает он из просторной гостиной.       Голос отдается эхом, но это не единственный звук, раздающийся в ответ. Сверху, со стороны лестницы, доносится тихий шорох — будто сдвигают одеяло или ступни касаются ковра.       — Ты здесь, дружище?       — Хейден? — раздается голос Шейна, странно гнусавый. — Что ты тут делаешь?       Убедившись, что квартира не пуста, Хейден скидывает обувь, кладет ключи и сумку на кухонный остров — серый камень тревожно чистый — и направляется к лестнице.       — Проверка по социальному обеспечению, — отвечает он с натянутым смешком, потому что ему вообще не смешно. — Ты меня игнорируешь, так что я решил убедиться, что ты, ну, не умер или что-то в этом роде.       Поднявшись, он толкает приоткрытую дверь в спальню.       — Или что-то в этом роде, — бормочет Шейн.       — Твою мать, что за…       Слова застревают, поэтому он замолкает, рассматривая окружающую его зону боевых действий. Комната словно после взрыва, который почему-то не затронул остальную часть стерильной квартиры. Повсюду валяется одежда, скомканные салфетки, пластиковые бутылки — все из-под воды, насколько он может заметить, — и пара банок имбирного эля.       Сам Шейн тоже выглядит как катастрофа. Без футболки, в черных боксерах, волосы в полном беспорядке, лицо — ох, Шейн, — опухшее и покрасневшее, словно он много и долго плакал.       — Шейн, что происходит? — спрашивает Хейден и пробирается через минное поле на полу комнаты, чтобы сесть рядом с ним на кровать.       Очевидный ответ — расставание с девушкой несколько дней назад. Но Шейн говорит другое:       — Я правда пытался, — выдыхает он сквозь всхлип.       — Пытался что? — хмурится Хейден.       — С Роуз, я думал… — он обрывает себя. — Господи, Хейд, я не так хотел тебе это сказать.       Хейден-определенно-мудак-Пайк думает: теория о том, что Шейн — гей, снова в игре. И чувствует себя последней сволочью за это.       Чтобы загладить предательство собственного мозга, он осторожно кладет руку на обнаженное плечо Шейна.       — Почему бы тебе не принять душ? А потом расскажешь все за ужином? Я карри принес.       Шейн качает головой и всхлипывает.       — Мне нельзя это есть, — возражает он.       — Можно, — настаивает Хейден. — Я не скажу твоему безумному диетологу.       Он прекрасно знает, что этот безумный диетолог — сам Шейн. Но из-за какого-то чуда, не иначе — или, вероятно, из-за усталости — тот все же перелезает через кровать и идет в ванную. Бурчит по дороге, однако через минуту Хейден слышит шум воды и позволяет себе слабую улыбку.       Он в спешке собирает разбросанную одежду Шейна и складывает в плетеную корзину в углу, поправляет простыни, собирает весь мусор, который только может найти, и уносит на кухню в мусорку. Он знает, насколько щепетильно Шейн относится к порядку в личном пространстве, и надеется, что эта экспресс-уборка хотя бы немного поможет ему прийти в себя.       Еда все еще горячая благодаря термосумке. Хейден раскладывает карри с рисом по двум тарелкам.       Шейн выходит спустя некоторое время полностью одетый — не то чтобы Хейден стесняется; годы, проведенные в общих душевых с командой, давно убили эту неловкость. Просто сидеть полностью одетым напротив полуголого друга за ужином было бы странно. Сейчас он выглядит лучше. Не таким разбитым, чуть менее измотанным.       Он переводит взгляд с Хейдена на тарелку, которую тот придвинул ему.       — Спасибо, — бормочет он, садясь напротив. Некоторое время ковыряет в еде, потом все же берет ложку. — И за уборку тоже. Тебе не нужно было делать этого.       — Конечно нужно, — отвечает Хейден. Он рад, что тот ест, но тревога никуда не уходит.       — Прости за это все, — говорит Шейн после нескольких ложек. — Можем забыть, если хочешь.       — Нет, — качает головой Хейден. — Что ты хотел мне рассказать?       Шейн делает глубокий вдох, от которого вздрагивают плечи, и отодвигает тарелку. Часть боли, смытой душем, возвращается, но уже не в такой концентрации.       — Итак, мы с Роуз расстались, — начинает он. Хейден кивает. Это он знает. — И это произошло, потому что… ну… — он прочищает горло и смотрит куда угодно, только не на Хейдена. — Мне кажется, я… гей.       Последнее слово он скорее выдыхает, чем произносит. Хейден готов поспорить, что это впервые, когда Шейн произносит свое предположение вслух. Он спокойно берет еще ложку карри.       — Кажется? — спрашивает, проглотив еду.       Шейн несколько раз моргает, вероятно, сбитый с толку отсутствием какой-либо реакции от Хейдена.       — Я… да.       Дыхание у него снова сбивается, слезы снова начинают скатываться по щекам, и Хейден отодвигается от стойки, чтобы оказаться рядом.       — Эй, ну, чего ты, — произносит он, как только добирается. — Все нормально. С тобой все нормально.       Он стаскивает Шейна со стула и обнимает. Тот судорожно и отчаянно вцепляется пальцами в его рубашку, и Хейден позволяет ему рыдать в плечо, пока медленно водит ладонями по спине — в том же ритме и с той же силой, которыми успокаивает Джеки, когда ее накрывает.       Постепенно всхлипы стихают. Дыхание выравнивается — еще дрожит, но уже лучше.       — Мы в порядке, да? — мягко спрашивает Хейден.       — Да, супер, — глухо отвечает Шейн ему в плечо. — Почему ты не бесишься или не паникуешь?       Хейден пожимает свободным плечом.       — Это ничего в тебе не меняет. Ты все тот же. Мой брат.       Шейн отстраняется.       — Прости.       — Да брось, — отмахивается, а после пытается немного подбодрить: — Мне и так эта рубашка не особо нравилась, — он дергает ткань с мокрым темным пятном.       — Пошел ты, — смеется Шейн. И да, это победа. — Я не про рубашку. За то, что врал тебе.       — Я это пережил еще несколько лет назад, — отвечает Хейден и замирает. Блять. Не то хотел сказать.       — Несколько лет назад? О чем ты?       Он неловко признается:       — У меня была мысль, что ты гей.       Шейн снова бледнеет.       — Господи. Думаешь, кто-то еще догадывается?       — Нет! Нет, никто не предполагает, — заверяет он. — Сомневаюсь, что кому-то вообще приходило это в голову.       — Тебе пришло, — возражает Шейн.       — Да, но я знаю тебя лучше всех, — парирует Хейден.       Шейн какое-то мгновение колеблется, потом едва заметно кивает. Крошечная складка между бровей исчезает так же быстро, как и появляется, но Хейден замечает и это. Еще один кусочек мозаики встает на место.       — Разве что Лили? — рискует он. Шейн закрывает глаза и глубоко вдыхает. Этого достаточно, чтобы подтвердить то, что и предполагал Хейден все это время. — Он ведь не Лили, да?       Шейн снова вздыхает, полностью побежденный.       — Нет. Он не совсем Лили.       — Тогда кто? Как его зовут на самом деле?       — Я не могу сказать, — голос снова наполняется горечью. — Это не только моя тайна, Хейд.       Хейден кивает. Он понимает. Наверное, куда больше, чем Шейн думает. Есть только одна причина, по которой тот не может назвать имя своей «Лили».       Он тоже игрок.

5 (2017 год, прямо перед тем, как все становится по-настоящему интересно.)

      Хейдена не приглашают на Матч всех звезд. И это нормально. Он с куда большим удовольствием проведет это время со своей прекрасной женой и детьми, чем в отеле в Тампе.       — Волнуешься? — спрашивает он Шейна, когда заходит «помочь» ему собраться. Точнее, посмотреть, как тот собирается. Никто не встает между Шейном и его системами, но иногда ему просто нужно, чтобы рядом кто-то сидел. Просто присутствовал. Хейден устраивается на краю кровати и в основном наблюдает.       Шейн кивает.       — Да. Но там всегда весело.       Проходит несколько месяцев с момента его разрыва с Лэндри, и пресса в основном уже переключилась на другие темы. Тем не менее они остались друзьями, поэтому всякий раз, когда их видят вместе на публике, это попадает в светские журналы, которые покупает Джеки (для Хейдена — он слишком любопытен. Она же выше подобных вещей).       Тему того разговора у Шейна дома они больше не поднимают. Если честно, Хейден и сам не знает, что тут обсуждать. Ему правда все равно, что Шейн гей. Он понимает, как все устроено с практической точки зрения, так что задавать уточняющие вопросы нет смысла — да и не хочется. Его интересует романтическая сторона жизни Шейна, потому что он хочет, чтобы тот был счастлив. А вот подробности его сексуальной жизни? Нет уж, чем меньше он знает, тем лучше. К тому же Шейн в своем репертуаре — сам ничего рассказывать не станет.       — Есть какие-нибудь планы, пока ты будешь там? — спрашивает Хейден и сразу чувствует себя невероятно глупо.       Шейн медленно поворачивает голову, чтобы выразительно зыркнуть на друга.       — Да. Хоккей. Знаешь, это тот спорт, которым мы профессионально занимаемся.       Хейден старается игнорировать тот факт, что Шейн смотрит на него так, словно у него как минимум сотрясение мозга.       — Я имею в виду… типа, личные планы, — уточняет он. Шейн же щурится. — Я слышал, что мужчины там… горячие?       А что, если прямо сейчас появится черная дыра и проглотит их обоих? Может, так будет даже лучше, чем продолжать этот разговор, который сам Хейден и завел?       — Хейден, мне нужно, чтобы ты заткнулся, — говорит Шейн.       — Прости, — вздыхает он. Шейн застегивает чемодан и вдруг садится рядом. — Ты же знаешь, что я просто хочу тебя поддержать? Мне все равно, что это… парни. Ты все равно можешь со мной разговаривать обо всем этом.       — Я знаю, — отвечает Шейн. — Спасибо. Только это не совсем, — он сглатывает, собираясь с мыслями. — На самом-то деле парней и нет.       Хейден задумывается над этим ровно секунду.       — Только один? — Шейн немного мнется, но все же кивает. — Только Лили? — еще один кивок. Сердце у Хейдена начинает колотиться — он получает еще один кусочек той части жизни лучшего друга, в которую ему будто бы нельзя заглядывать. — Ты… любишь его? — тихо спрашивает он, беспокоясь нарушить шаткую тишину в комнате.       Шейн не отвечает сразу. Он расфокусировано смотрит в стену, в одну точку.       — Я не совсем уверен, — говорит он. Но звучит это неубедительно.       — Ты собираешься попробовать все исправить? — осторожно спрашивает Хейден. Шейн пожимает плечами. — Что вообще случилось? Ты не обязан говорить, конечно, но…       Он замолкает и ждет, что Шейн заполнит паузу, если захочет.       — Я запаниковал, — признается Шейн. — Все стало слишком реальным. Он приготовил нам еду, мы разговаривали, и это никогда не входило в нашу… договоренность.       Хейден чувствует, что многое в объяснении остается за кадром. То ли ради самого Шейна, то ли ради защиты личности Лили — он не уверен.       — И какая была договоренность? — мягко подталкивает он.       Уши у Шейна розовеют.       — Просто, эм, — он прочищает горло. — Просто секс. Мы встречались, когда могли. Несколько раз в год. И это было… просто.       — Пока не перестало быть так просто, — добавляет Хейден.       Его цепляет другое: несколько раз в год. Сколько лет встреч по «несколько раз» нужно, чтобы все закончилось вот так?       — Пока не перестало, — соглашается Шейн. — Я растерялся и ушел, — Хейден пытается осознать, что та боль разбитого сердца, которую Шейн пережил несколько месяцев назад, по сути, им самим и вызвана. — А потом я встретил Роуз.       — Ну, если уж с ней не сработает, то ни с кем не сработает, да? — усмехается Хейден.       К его облегчению, Шейн тоже смеется.       — В этом и был смысл.       — Когда это началось? С Лили? — спрашивает Хейден, уже догадываясь, что ответ ему не понравится.       — Где-то лет семь назад, — тихо отвечает Шейн. — Почти семь. Мы познакомились немного раньше, но… да.       — Господи, дружище.       — Я знаю, — стонет Шейн.       — Нет, я о другом. Семь лет хранить такой секрет — это очень долго, — говорит Хейден, совершенно искренне сочувствуя.       Шейн моргает, глядя на него.       — Да, знаю. Но мне пришлось.       — Я понимаю.       Ответ где-то рядом, Хейден это знает — словно что‑то, что он то и дело замечает краем глаза. Но он не уверен, стоит ли продолжать искать.       У него возникает чувство, что, возможно, он не захочет узнать этот ответ.       И это само по себе уже приговор.

+1 (Это что, жизненно важный секрет у тебя в кармане? Или ты просто в ярости, что видишь меня? Ах да, май 2017.)

      Шейн чувствует себя лучше. Нужно быть идиотом, чтобы не заметить это (а Хейден как раз такой, но он знает Шейна лучше всех, так что замечает это без труда).       Он наблюдает, как Шейн подъезжает к Розанову, разговаривает с ним и возвращается обратно. Это нормально. Шейн говорит, что хотел выразить соболезнования по поводу смерти отца Розанова (правдоподобно, логично, на самом деле хорошая идея), но у него тот самый рассеянный взгляд, в котором Хейден хорошо распознает ложь.       Хейден отвлекается на Розанова и наблюдает, как тот следит за Шейном на льду со сложным для понимания выражением лица. Хейден плохо знает Розанова — и никогда особо не хотел его знать, — но после разговора с Шейном перед поездкой во Флориду на Матч всех звезд он задумывается.       Мало кто знает Шейна со времен начала его карьеры в НХЛ. Мало кто знаком с ним на протяжении семи лет — даже Хейден не знает его так долго, — но, собственно, Илья Розанов один из таких людей.       Их соперничество никогда не было фикцией, это Хейден знает точно. Но, оглядываясь назад, он едва ли может припомнить, чтобы между ними была настоящая вражда. В матчах против Бостона они играли жестко друг против друга, впечатывали друг друга в борта и плексиглас, но настоящей ненависти между ними Хейден никогда не видел.       Всякий раз, когда кто-то из парней в раздевалке пытался завести разговор с издевками на эту тему, Шейн соглашался лишь наполовину и быстро выходил из разговора.       Это не значит, что Хейден его любит, и он хотел бы быть более уверенным в том, что Шейн его не любит. Но есть что-то, что цепляет Хейдена в том легком смешке, который Шейн отпускает перед словами, что поведение Розанова — это «в основном просто игра».       Он не уверен (он отчаянно хочет ошибаться) в том, что Розанов — это Лили. Это слишком невероятный вариант, но как еще можно было держать это в секрете столько времени? Только если эта версия будет слишком неправдоподобной, чтобы даже задумываться о ней.

***

      Хейден понимает все ровно через двадцать пять секунд после того, как Шейн падает на лед от жуткого столкновения. Он только что сбросил перчатки, бросился на Марлоу — и его уже оттаскивают (он не видит, кто). Когда его, наконец, уводят настолько далеко, что он перестает быть угрозой для окружающих, он находит взглядом Шейна: тот неподвижен на льду. И возле него кружит не товарищ по команде, а Розанов.       Розанов находится там, где должен был быть Хейден. И выглядит он так же испуганно, как и Хейден.       — Шейн, вставай, — слышит он тихую мольбу, а сам освобождается от захвата друзей, чтобы приблизиться. Он никогда не слышал, чтобы этот человек звучал так беззащитно.       — Розанов, — зовет Хейден, но сам не знает, что именно пытается сказать. — Эй… — его снова оттаскивают, прежде чем Розанов успевает повернуться к нему.       Хейден думает, что вряд ли тот вообще обратил бы на него внимание. Он видел лицо Розанова — такое напряженное, почти безумное. Подобное отчаяние не позволит отвлечь внимание на того, кто для него настолько незначителен, как Хейден Пайк.       Но медики уже на льду, и они отталкивают Розанова, а Хейден слышит его требовательный вопрос:       — Он в порядке? Скажите, блять, мне!       Шейну достанется по полной, когда он придет в себя, и не только от Хейдена.

***

      Время посещений начинается ровно в 8 утра, но простите Хейдена за то, что он немного проспал — ночь была мучительной. Он, наверное, опоздал всего на пару минут, когда моргнул и проснулся в пустом зале ожидания, вдыхая тонкий, стерильный воздух.       Хотя он ошибается насчет пустоты, потому что как только Хейден поднимает голову, замечает, как за дверь, за которой лежит Шейн, проскальзывает высокий блондин. Лили.       Хейден хочет встать и войти, но не может заставить себя сдвинуться с места. Он все равно не знает, что сказать. Шейну, вероятно, он пожалуется на его ужасный выбор мужчин, но ему нужно убедиться, что тот знает: Хейден любит и поддерживает его, несмотря на… Розанова. И ему даже не придется преувеличивать, потому что он искренне считает Розанова худшим.       Что касается самого Розанова, то что он вообще может ему сказать? Ничего, что принесло бы Шейну утешение, это точно.       К счастью для него, ждать долго не приходится: медсестра заходит в палату вслед за Розановым. Тот появляется в зале ожидания спустя мгновение и делает глубокий вдох у двери.       — Розанов, — не сдерживается Хейден, и видит, как лицо мужчины меняется от тревоги к жесткой усмешке.       — Чего ты хочешь, Пайк? — тянет Розанов.       Хейден игнорирует его.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, хотя вопрос не имеет места быть: ответ очевиден.       Розанов скучающе приподнимает бровь.       — Я здесь как капитан, — объясняет он. — Чтобы извиниться, — слово тяжело срывается с его губ по слогам. — Дело сделано, и я ухожу.       — Понятно, — слишком очевидно-недоверчиво произносит Хейден.       — Не веришь? — усмехается Розанов. — А какая еще может быть причина?       Хейден вздыхает и похлопывает по подушке кресла рядом с собой. Розанов с недоверием переводит взгляд то на стул, то на Хейдена.       — Давай, — говорит Хейден. — Я не кусаюсь.       — А я — да, — отвечает Розанов, но все равно делает шаг к Хейдену и садится на соседнее от того, что указал Хейден, кресло, оставив пустое место между ними. — Чего тебе? — спрашивает он. С меньшей агрессией, но все еще напряженно. В его глазах читается тень беспокойства, а вблизи становится заметно, что веки слегка покраснели — словно он плакал. Хейден решает быть вежливым и не указывать на это.       — Уверен, ты и так знаешь, — искренне говорит Хейден. — Он очнулся?       Розанов выглядит озадаченным.       — Почему бы тебе самому не посмотреть? — спрашивает он. — Оставь меня в покое.       Но он не сдвигается с места, а Хейден не отводит взгляда. В конце концов Розанов сдается:       — Да, пришел в себя. Он под обезболивающими, но в сознании, — он неловко чешет нос и продолжает: — Не особо связно говорит. Когда увидишь его, не принимай всерьез то, что он скажет.       Голос Шейна звучит у Хейдена в голове: «Это в основном игра». Хейден улыбается.       — Уверен, что твое присутствие здесь многое значит.       Глаза Розанова сужаются.       — Ладно.       — Я имею в виду, для него, — уточняет Хейден. — Я не понимаю, что он в тебе нашел.       Что-то в выражении лица Розанова меняется.       — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — отвечает он ровно, а Хейден просто смотрит на него. Это первый раз, когда ему разрешено это делать. И первый раз, когда он сам хочет.       Забавно, как, имея столь важное общее прошлое, Хейден только теперь видит человека за той машиной, с которой сталкивался на льду. Этого человека, с которым он когда‑то дрался до синяков и крови, ломал ему кости, но сейчас его взгляд — в смеси голубого и карего Хейден замечает страх — лихорадочно скачет между глазами Хейдена, словно он пытается вытянуть из него слова.       — Неужели нет? — тихо спрашивает Хейден. Он смотрит на дверь, за которой на больничной койке лежит Шейн. — Тебе не о чем беспокоиться, я никому не скажу. Я бы так с ним не поступил.       — Ты ничего не знаешь, Пайк, — тихо рычит Розанов, но в голосе нет того огня, что был на льду. — Захлопни свой идиотский рот.       — Как он подписан? — спрашивает Хейден и понимает, что в любом другом месте вопрос закончился бы как минимум кровотечением из носа. — В смысле, в твоем телефоне.       Розанов молчит минуту, но Хейден чувствует, как его прожигает чужой взгляд. Какой странный разговор, думает он, и насколько он мог бы быть страннее, если бы Хейден ошибался.       — Джейн, — шепчет Розанов. — Он сказал тебе?       Хейден качает головой.       — Он сказал, что он гей. Я догадался обо всем остальном. Не могу поверить, что ты — Лили.       — Тогда мне показалось, что это умно, — говорит Розанов, а Хейден фыркает от того, как ново звучит разговор. А после он начинает хохотать. — Пайк, ты тоже шарахнулся головой о лед?       — Нет, боже, — задыхается Хейден. — Я просто только что понял, что нам придется ладить.       Он чуть поворачивает голову и краем глаза замечает полуулыбку Розанова.       — А, ну, думаю, нам не обязательно быть друзьями, — пожимает плечами Розанов. — Я дружу только с хорошими хоккеистами, так что…       Хейден не поддается на провокацию, что, на самом деле, немного разочаровывающе.       — Думаю, надо, — настаивает он. — Если мы любим его, надо.       Хейден видит, как лицо Розанова снова закрывается, — но лишь на миг, — а затем искажается в выражении поражения.       — Да, пожалуй, так и есть, — говорит он.       — Черт возьми, — выдыхает Хейден, неожиданно услышанное признание шокирует. Розанов проверяет телефон и напрягается. — Тебе пора? — спрашивает он, когда немного приходит в себя от осознания, что Илья Розанов любит его лучшего друга.       Розанов кивает и встает.       — Да. Надо успеть на самолет.       — Тогда вот, — Хейден достает телефон. — Введи номер, чтобы я мог присылать тебе новости.       Розанов хмурится и не берет телефон.       — Мне это не нужно, Пайк, — говорит он. — Я буду мониторить новости.       Хейден качает головой.       — Новости выходят с задержкой, а я здесь. И когда мне придется уходить, и когда Шейна выпустят, его родители будут держать меня в курсе. К тому же, он не сможет писать тебе из-за сотрясения.       Сдаваясь, Розанов берет телефон Хейдена.       — Ладно. Я буду Лили и здесь тоже, — он возвращает телефон, и Хейден замечает, что тот просто отправил себе «Привет».       Через мгновение приходит сообщение:       Привет, друг Шейна.       — Не Джейн? — спрашивает Хейден.       — Ты не знаешь Джейн, — отвечает Розанов. — Лили — Шейна, и ты тоже.       — А Джейн твоя? — спрашивает Хейден и морщится. — Забудь, что я спросил.       Розанов злорадно улыбается:       — Ты знаешь ответ, Пайк.       — Фу, Розанов, — говорит Хейден, пока Розанов направляется к лифту. — Ты не такой уж и ублюдок, как я думал, — добавляет он уже в спину.       — Тсс! Это секрет, — кричит Розанов вслед, когда двери закрываются. Еще один секрет Розанова.       Телефон тут же вибрирует: еще одно сообщение от Розанова.       И ты не такой скучный, как я думал. Спасибо, Хейден.       Он смеется, прячет телефон и утыкается головой в ладони. Когда Шейн перестанет принимать столько обезболивающих, Хейден с удовольствием расскажет ему все про этот день.