Валентинки

Жану было двенадцать, когда он получил свою первую валентинку. Ему всегда казалось, что за ним будут бегать толпы девушек. Он ошибся. На улице стоял дикий холод — февральские морозы всегда были жестокими в этом городе. Жан был упакован в дурацкую огромную шапку. Мать вечно пилила: надень то, надень это, кудахтала как курица — простынешь, замёрзнешь, заболеешь, умрёшь. Волновалась. Тёплая куртка и шарф делали из него нелепый мячик на ножках. Колобок, блин. Перед ним стоял Марко Ботт. Его лучший друг. Тоже в шапке — голубой, вязаной, с помпоном размером с голову. В шерстяном пальто, в толстом шарфе, из которого торчал только нос. Руки в светлых варежках сжимали конверт с сердечком. Сердце Жана подскочило, долбанулось о рёбра и, кажется, потеряло сознание. В голове зажужжали мысли — противные, как мухи. А потом Марко посмотрел ему в глаза. И всё исчезло. Вообще всё. Жан молча взял конверт. Смял его — непроизвольно, пальцы сами сжались. Сунул в карман. — Потом прочту. Мне пора, — буркнул он и ушёл. Нет, не ушёл — свалил. Сбежал, как последний трус. Всю следующую неделю он избегал Марко. Избегал, как конченый мудак. А потом Марко уехал. В другой город. Навсегда. Он написал об этом в той валентинке. Предупреждал. Прощался. Но Жан не прочитал вовремя. Он был идиотом. Последним идиотом. Сейчас, спустя пять лет, он всё ещё был идиотом. Просто теперь не последним. Теперь он хотя бы понимал, что чувствовал тогда Марко. Теперь он стоял на улице, в той самой точке, где всё когда-то началось. Только без дурацкой шапки — с аккуратно уложенными волосами, в тёплой кожанке, с конвертом в руках. Напротив стоял парень. Блондин. Очки в чёрной оправе ловили свет фонарей. Армин выдохнул, и изо рта вырвалось облачко пара. На улице было холодно. Сердце Жана снова отрубилось. Просто взяло и вырубилось, без предупреждения. Щёки Армина и так были красными — от мороза. Хрен поймёшь, что он там чувствует. Армин взял конверт молча. Открыл. Пробежал глазами. Приподнял бровь — этот его коронный жест, от которого Жана всегда бесило и одновременно подкашивались колени. — Не думал, что ты настолько жесток, — сказал Армин. Сердце Жана очнулось. И, судя по тому, как оно забилось, у него начался припадок. Кирштейн очень надеялся, что это не инфаркт в семнадцать лет. — Глупая шутка, — Армин свернул конверт. И вот оно. То самое чувство. Точно такое же, как у Марко тогда. Когда тебе в лицо швыряют твою душу, свёрнутую в трубочку. Жану захотелось разрыдаться. Прямо здесь, под фонарём, как маленькой девочке. — Я серьёзно, — прохрипел он. Армин сложил конверт пополам, потом ещё раз, и засунул в карман своего дурацкого пальто — слишком длинного, вечно волочащегося по земле, собирающего всю грязь. — Ладно, я пошёл, — Армин поправил очки и развернулся. Жан смотрел, как его фигура удаляется. Как полы пальто путаются в ногах. Как этот чёртов шарф почти касается грязного снега, смешанного с песком и реагентами. Остановить. Надо остановить. Ноги не слушались. — Арлерт! — оклик вырвался сам. Хриплый, злой, отчаянный. — Стоять, я сказал! Армин остановился. Обернулся через плечо. Бровь снова поползла вверх. — Чего тебе? Жан сделал шаг. Потом ещё один. Он репетировал эту херню всю ночь. Лежал в кровати, пялился в потолок и прокручивал в голове идеальный сценарий: как подойдёт, как скажет всё чётко, как припрёт его к стенке и положит руку рядом с головой — ну, как в этих тупых подростковых фильмах, которые Армин любил, а Жан делал вид, что ненавидит. В реальности руки вспотели, в горле пересохло, и единственным желанием было провалиться сквозь асфальт прямо в магму, к ядру, подальше от этого позора. Он подошёл вплотную. Слишком близко. Армин дёрнулся назад и упёрся спиной в фонарный столб. — Ты не понял, — выдавил Жан. Голос сел окончательно, пришлось откашляться, прочистить горло, которое вдруг стало наждачной бумагой. — Я серьёзно, блин. Это не шутка. Армин смотрел снизу вверх, щурился из-за бликов на стёклах. Жан ненавидел эти очки лютой ненавистью. Потому что никогда не мог понять, о чём Армин думает. Сейчас в стёклах отражалась его собственная тупая рожа. Красная, как рак. От мороза? От стыда? От всего сразу? — Ты вчера кинул снежок мне в спину, — ровно сказал Армин. — На перемене. Со всей дури. — Ну. — И обозвал заучкой. — Ну. — И сказал, что я сосну, если ещё раз отвечу на литературе. — Ну блин, Армин, это же просто так! — Жан запустил руку в волосы, взъерошил аккуратную укладку, на которую убил полчаса утром. — Это по-пацански! Мы всегда так! — Мы никогда так не общались, — в голосе Армина прорезалась усталость. — Ты начал общаться так, когда в восьмом классе решил стать крутым. До этого мы вместе в приставку рубились, забыл? Жан забыл. То есть помнил, конечно, просто задвинул эти воспоминания в самый дальний угол, куда свет не попадает. Они правда тусили вместе. Пока Жан не въехал, что быть похожим на Армина, читать книжки и задротить в игры — это не путь к уважению. Пришлось срочно переобуваться. Изображать ухаря, гонять этого ботаника, задирать при всех, чтобы никто не догадался, что на самом деле… — Я не забыл, — соврал Жан. — Просто… Он замолчал. Просто что? Просто он идиот? Просто боялся, что кто-то узнает, как ему нравилось сидеть у Армина и смотреть, как он проходит свои игры, потому что сам Жан вечно тупил и проигрывал? Что ему нравилось, как Армин закидывает голову, когда смеётся, и очки сползают с носа, и он их поправляет указательным пальцем? — Чего ты добиваешься? — Армин вздохнул, пар изо рта смешался с холодным воздухом. — Сказал, что серьёзно. Допустим. И что? Жан моргнул. Он не думал дальше. Максимум — что Армин обрадуется, кинется на шею, и они пойдут за ручки, и всем будет плевать, какие они два придурка. А теперь Армин стоял и смотрел на него, как на задачку по алгебре, которую надо решить. И Жан проваливал экзамен. — Ну… — Жан переступил с ноги на ногу. — Если ты тоже… типа… того… — Того? — Армин приподнял бровь. Господи, как Жана бесила эта привычка переспрашивать. И как она его заводила. — Типа, если я тебе тоже нравлюсь, — выпалил Жан и почувствовал, что щёки сейчас просто взорвутся. Армин молчал. Долго. Очень долго. Мимо прошла бабка с сумками, покосилась на них, но ничего не сказала. Жан мысленно молился всем известным богам, чтобы бабка провалилась, а заодно и он сам. — Ты идиот, — наконец сказал Армин. — Знаю, — выдохнул Жан. — Я не про то. Ты реально идиот, Жан. Три года делал вид, что я пустое место. Толкал меня в коридорах. Рюкзак ронял. Обзывался. И теперь стоишь тут, в крутой куртке, с укладкой за час, и говоришь, что серьёзно? С чего мне тебе верить? Жан открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Рыбка на морозе. — Я… — Он сглотнул. Ком в горле стоял такой, что без хирурга не обойтись. — Я боялся. — Чего? — Что все узнают. Что я… ну… не такой, как они. Что подумают, что я… — Он махнул рукой, пытаясь собрать слова в хоть сколько-нибудь связное предложение. — Что за мной будут бегать девчонки, а я не хочу, чтобы они бегали. Я хочу, чтобы ты… ну… сидел у меня в комнате и проходил свои игры, а я буду лежать рядом и в телефоне тупить. И чтобы ты ржал, когда я проигрываю. И чтобы никто не знал, что мы… ну… Армин смотрел на него. Блики на очках исчезли — солнце окончательно ушло за тучи, или фонарь моргнул, или просто время остановилось. Теперь Жан видел его глаза. Усталые. Чуть покрасневшие от ветра. И, кажется, слегка охреневшие от того, что он сейчас нёс. — Ты серьёзно, — сказал Армин. Это был не вопрос. — Да, блин! — Жан почти закричал. — Да, серьёзно! Я конченый придурок, я знаю! Я всё испортил! Я как тот… ну… из твоей книжки… про вино и розы… который потом жалел! — «Вино из одуванчиков», — поправил Армин. — И там про другое. — Да какая разница! — Жан схватил его за рукав пальто. — Армин, я… я не хочу, чтобы ты уходил. Я не хочу потом всю жизнь думать, что я опять не прочитал вовремя. Армин выдохнул. Медленно, шумно. Посмотрел на свою руку, которую Жан всё ещё сжимал. Потом на Жана. — Дурак, — тихо сказал он. — Отпусти, порвёшь. Жан разжал пальцы. Армин поправил рукав, достал из кармана смятый конверт, развернул, пробежал глазами. Читал долго. Жан стоял ни живой ни мёртвый. — Тут написано про Марко, — сказал Армин. — Ты про него написал. Что он уехал, потому что ты не прочитал. — Ага. — И что ты боишься, что я тоже уеду. — Ага. — Я никуда не уезжаю, Жан. Я в этом городе родился, я в нём и сдохну. Жан моргнул. — То есть… — То есть ты дурак, — Армин сунул письмо обратно в карман. — Завтра в шесть приходи. С приставкой. И без своих понтов. Он развернулся и пошёл, волоча своё дурацкое пальто по снегу. Жан смотрел вслед, и сердце, кажется, не просто пришло в себя, а решило устроить забег на длинную дистанцию. — Армин! — крикнул он. — Чего? — не оборачиваясь. — Шапку нормальную купи! Уши отморозишь! Армин поднял руку и, не оборачиваясь, показал средний палец. Жан улыбнулся. Впервые за эту неделю. Впервые, наверное, за три года. Идиот. Последний идиот. Но теперь, кажется, не один.