Страх номер один

Я боюсь, что мужчина схватит меня за руку на улице, и, задыхаясь, скажет, что в прошлой жизни был моим сыном. А мне-то что? У меня есть родители и нет детей. Зачем мне собирать отколотые стекла из параллельного мира? Проблем моей нынешней жизни не хватает? Мое узкое и эгоистичное восприятие мира не позволит мне поверить ему. Сочту за сумасшедшего, как и любой другой на моем месте, потому что все мы в данном отрезке времени одинаковые. Утопаем в радостях этой жизни, потому что ничего другого не знаем, не слышали, не помним. Даже если заболел зуб, а потом почка, а потом родственник — все равно. Живем и даже находим силы насладиться. Сняли выплаканное лицо, посушили, надели и пошли жить дальше. Потому что — а что кроме этого? Если есть альтернатива, скажите, я ее рассмотрю. Любой выпадающий за рамки всеобщей договоренности считается сумасшедшим. Такая договоренность. А если я поверю? Посмотрю в эти щенячьи глаза сорокалетнего мужчины и скажу «расскажи мне больше». А если окажитесь на моем месте — бегите. Не слушайте. Вам еще целую жизнь жить, желательно не с диагнозом. Мне острых ощущений в районе сердце не хватает, поэтому я верю. А если я верю, то я начинаю скучать по своим живым родителям. Между нами один звонок в такси, и я могу завалиться между ними на диване. Но уже поздно. Их уже нет, потому что я начинаю невыносимо скучать. По телевизору идет биатлон, семья по классике в сборе, и я верю в наши бессмертные души. Поворачиваю голову и запоминаю изгиб челюсти отца: кожа уже повисшая, брови и волосы поседевшие, потому что людям свойственно стареть и умирать. Но ничего, ведь есть еще жизни? Я же поверила. Поворачиваю голову в другую сторону и запоминаю рыжие волосы мамы. Она стареет, но волосы подкрашивает в свой натуральный, рыжий, чтобы ухватиться хотя бы кончиками пальцев за утекающую жизнь. Да все нормально, мам, ведь есть еще несколько жизней. Еще переродимся, представляешь? Но что-то мне никак не дает покоя. Мой сын из прошлой жизни больше не мой сын. И мне, в принципе, плевать на этого случайного мужчину, и куда он ушел от меня, накинув на голову капюшон. Ушел к своей новой семье, наверно. А может он живет один. Пьет и скучает по маме, но… Какая мне разница? И какая разница будет моей маме, если я схвачу ее за юбку через двести лет, а она мне «девочка, ты потерялась?». Да, в чертогах своего бескрайнего разума. Почему там нет тебя, мам? Да что уж там. Не буду преукрашивать события, и соединять звезды руками. Все-таки стечение обстоятельств это не коробка пазлов. Рождаюсь, я, значит, грязным мальчиком в Индии. Звезды сошлись неблагоприятным образом, согласитесь, но я так сильно радуюсь, что мой отец водит меня на рыбалку, что никакие Дубаи или Лос-Анджелес меня не интересуют! У других детей вообще нет отца, либо они умирают от рака легких, как мой одноклассник Ракеш. А я — живой, улыбаюсь во все три с половиной зуба и держу удочку. И я настолько счастлив, что забываю соскучиться по маме с рыжими волосами. Я настолько счастлив, что не хочу писать никакие книги, потому что я теперь быстро бегаю, и никакой талант к писательству меня не догонит. Тем более — что мне скажет отец, когда я на следующее утро не появлюсь за рыбной лавкой? Я пишу в порыве вдохновения? Он даст мне по лбу, приговаривая: не в этой жизни, сынок. Конечно, не в этой. Потому что писала я в прошлой. То есть в этой. А эта жизнь — прошлая или новая? Сколько матерей я уже забыла? Я бы их нашла, только чтобы извиниться. Хотя я такая самовлюбленная, что меня бы задело их равнодушие. Предыдущим родителям тоже достался тяжелый ребенок, который кошмарил их философскими вопросами с самого детства? И сколько раз я говорила, свернушись клубочком на их руках, — «я боюсь, что мы больше не увидимся». Зачем бояться правды… Действительно — мы больше не виделись. В детстве, когда я была переполнена ощущением бессмертия, я спрашивала: «А что я такое и почему я существую?». Жизнь единственная и неповторимая, так почему именно я? Мы же тут навсегда, мам, пап, поговорите со мной по-взрослому. А ответ всегда прилетал универсальный: вырастишь — поймешь. Расти надо ввысь, горизонтально или как? Наглое вранье. Побег от рациональных вопросов. А если не бежать, то как успеть насладиться нынешней жизнью? Я не успеваю, потому что оплакиваю каждый прошедший год. Какие там прошлые жизни… я не помню позапрошлый четверг, как будто вспышка из «Люди в черном» ослепила. А что говорить про детство? Только теперь вопрос изменился. Он все еще задевает мое эго, но уже с другой стороны: «Почему жизнь конечна и почему я должна умереть?». Ну ладно, даже если должна, то что прикажете делать со пластами текста, которые пишутся в моей голове по ночам? Они никому не будут нужны? Прочту ли я их в следующей жизни? Оценю ли или фыркну «какой напыщенный бред»? Даже мне самой, мальчику в ободранных трусах, не нужны будут книги, так как я смею винить отдельные от себя души? Как мужчина в куртке смеет винить меня, что я не помню? Пусть винит, все-таки. Я уже заранее виню родителей за то, что они так бессовестно забудут собственную дочь. — Мам, что будет после смерти? — нарушаю праздничную обстановку, перебивая голос Губерниева. — Если веришь в Бога, то все будет хорошо, — мама отвлекается лишь на секунду от экрана телевизора, а через секунду — уже снова ест виноград. Какая мне разница, в кого мне верить, если ни один Бог не дает гарантий еще одной жизни, реальной или загробной, с моими же родителями? С моей кошкой? С моими книжками в обнимку? Ладно уж. Если умирать, то навсегда. Если забывать маму, то только одну, чтобы подчеркнуть уникальность моей любимой жизни. Если бесконечная тьма в небытие — то только после одной, единственной, короткой вспышки света. А то я уже устала ломать голову, вспоминая всех своих сыновей. Я хочу просто посмотреть биатлон.