Trapeza v salone

Как долго все ждали, пока фонари погаснут, и мир окончательно отдастся ночи. Хотя бы сегодня. По углам в складках шершавой стены, покоились демоны - уже долго, целую вечность. Но в мысли, что «Вот, наш час пришёл» - они, наконец, зашевелились, двинулись в полудрёме и забрезжили в своей тени, ещё более чёрной рябью. - Стойте, стойте, - прокричала лохматая седая голова. Это был не старик, а вполне ещё молодой лицом человек. В его руке рисовалась свеча - ни одна, а целая кандилябра, что как свист проносилась, совсем близко от его белых одежд, от его неумелых подскоков. Бежал он по Каменной улице, известной своими руинами, что завалили, но открывали ещё больше новых проходов. Он был здешним монахом, только на время, но и этого ему хватило, чтобы распознать и позаботится о чужой проснувшейся, не так уж внезапно, ненависти. - Ребята! Вы же понимаете, что не время для этого, совсем не время! - прикрикивал он, отпугивая всех и свой страх перед истиной, что крылась в этих нелюдях. Он ещё точно не был к ней готов, какой-бы торжественной она не была, или даже скорее возносящей. «Не сейчас!» - повторял он в своей голове и стискивал зубы до боли в переносице, потому что он не хотел кричать от ужаса, а после слечь и не встать с остановившемся сердцем и обледеневшим мозгом. Подождите, - шикнул он и ударил медными горящими плетнями чужую протянувшуюся к нему руку. Что и не была рука вовсе. Пока не мере, когда посмотришь на неё, в голове тут же появляется и не останавливается мысль: «Это не рука! Это не рука! Это не рука!» и тд. Он шарился в кармане белой накидки, что плотным конусом обесформила его тело до простоты. Монах достал коробочку спичек, что блеснула в его руках серебром - раньше она была от очень элитных сигар, и начёрканное название на ней оставалось прежним: «Мр. Асьюм Камило» - и это было совсем не его имя, а друга.. Руки задрожали от попыток зажечь снова и снова, но скоро освоились. Теперь же он оперевшись на арку, в которую опять загнал эту скучающую в огне толпу. И бросал туда снова и снова маленькие зауженные огоньки, зажженные от кандилябры. - Простите, простите.., - шептал он и оглядывался на чёрное небо, в ожидании спасительной «лампы» - хотя бы одной звёздочки. Толпа нелюдей ему ничего не отвечала, но он чувствовал их взгляд - весёлый, скучающий и поднятый тоже вверх, будто они тоже ждали.. - Зачем же «простить»? - вытекло из тьмы, как вода и его пробрали мурашки, - Зачем! - стал повторять опять и опять демон, выступая из сонной толпы, с нарастающим темпом шага, и, наконец, почти сойдя с ума, он поперхнулся и залился в смехе, отметив себя из массы своей блестящей улыбкой, - да и чёрт со всеми вами! - вскричал он, закинув палец в небо, где выступил оранжевый круг Луны, за чем последовал глубокий до самой бездны разочарования вздох и самый лёгкий выдох облегчения. - Прощайте, - кашлянул с перехватившим дыханием монах, - до тысяча шестого! - что настанет спустя тысяча шесть лет. Сказал он это, уставившись в упор на всё ещё не сошедшую, кривую в иронии от уже стухшей на нет революции, но широкую улыбку, над которой блеснула зелёная разлетевшаяся в нити лента. - Да-а-а, - оскалился демон, растянув свою улыбку до невозможности так, что тьма, где прятался его выдуманный лик - просто нельзя было не дорисовать себе овал лица, в который во весь контур вдавилась клыкастая пасть, сошлась, - жди-и-и, поэтому жди, - эти слова были сказаны, пред самым моментом, как нелюди исчезли, вместе со своим самым разговорчивым из них. - Жди-жди.., говоришь значит? - повторил он и хмыкнул, - так меня уже тогда и не будет здесь, - прошептал он. И задул свечи, уже ни капли не боясь этой опять звёздной ночи. В руке радостно подпрыгивала серебряная коробочка, что блеснет опять и упадёт, а потом ещё раз.. Белые широкие рукава, из плотной ткани, в которую ещё и была втиснута для увесистости и жаркости овечья шерсть. И поэтому так получалось, что он шёл в этой мантии, как будто в одеяле с одной дыркой для головы. - Тысяча шестой. Надеюсь он не наступит, - взглянув на звёзды и загадал он желание, которое пожалуй многие поймут и нет. Но не так уж важно это, ведь если и спустя столько лет он будет всё ещё жив, и даже тогда он будет единственный, кто сможет закрыть эту лазейку в пропасть то, думалось ему: «Я наживаю себе слишком много врагов.. Это вредно. Так вредно!». И этот демон, конечно же сдержит своё обещание, и будет мстить, не заметно, мечтая о его смерти, по капельке поджигая всю его жизнь, прям как он их триумф. Вот как сейчас, например: По небольшой руке монаха прошлась судорога до самых кончиков бледных пальцев, и рука отнялась, серебряная коробочка со звоном отскочила от земли, но хоть и не выпала задвижка со спичками, теперь на ней была очень неприятная вмятина прям на уголке. - Какое гадство, - прошептал монах и поднял коробочку, пока другая рука повисла вдоль и качнулась за ним невольным грузом, как мясистый тяжёлый кусок каната. Он поднял серебряный коробок повыше к своим ясным глазам и спросил: - Где же ты сейчас? - и помолчал ещё раз переглянувшись с Луной, нависшей над руинами, ответил - Правильно. Нигде! - вздохнул он и кинул коробок в карман. * Подойдя к железным чёрным прутьям, что своими пиками, чуть ли не касаются тёмного неба, а может и да.., монах кликнул часовника. Этот человечек, что недавно приютил его, был ещё мальчишкой, но уже слышал плохо - монаху пришлось ждать долго, до густых снежных туч. * Неясность дня для него тусклого и от того, казалось, безжизненного, закончилась, - сегодня был трудный день. Почему не ясно. Может потому что недавно было так темно? Сейчас хотя бы вышли звёзды. Он стал собираться: закрыл книгу, старую, но вполне опрятную, перестал ведение своих заметок, а вымазанное в чернила перо оставил на столе, которому от этого уже не станет хуже. Он одновременно торопился и в то же время нет, стараясь сохранить за собой спокойствие, которое, как чувствовалось ему, ускальзывает, подобно воску в блюдце. Красивое с голубым узором. От части его нервировало его воодушевление, а с другой стороны от этого приподнятого настроения он всё время еле успевал поймать свою улыбку, что б та не коснулась губ - не время. Он был тем самым часовщиком, как его назвал монашек, но по сути этот каменный дом в арках с кругами потолками был небольшим, но храмом. Но деревянная часовня, очень маленькая, была спрятана за ним. Возможно, часовщик он от того, что просто любил быть именно там больше всего. И часовщик начал вести разговор сам с собой. От частых записей с описью всех и всего его это видоизменило в непонятно что - сам же жаловался он. * Я выходил тихо, настолько, насколько мог, контролируя свои шаги и каждый взмах рук. Стоявший здесь запах был привычен, от того не успокаивал и не тревожил ещё больше, здесь все было обыкновенно светло. Светло, как в обычном понимании, так и в другом, возможно, одухотворённом. Я не мог особо сравнить, чтобы сказать точно, но уверен, что принц полная противоположность этой «святости». Промелькнула мысль: «Демон!», я не успел её подавить, из-за чего по телу стало колко, а в душе гадко, так сильно не хотелось сознавать в себе непонятный страх, причин для которого толком и нет. Но этот человек явно.., он стремился туда, куда, как точно я знал, куда никому лучше не соваться вовсе никогда. И, возможно, это был страх, что он затянет меня куда-то туда же, от куда уже не выплыть никогда. Прямо в Ад. «Кажется, кажется, кажется!» - с чувством повторил я в слух, исказившись в лице и руках - они дрогнули. * Именно в таком плавающем расположении духа, я сел в приготовленную повозку, запряжённую одной, завсегдатой, чёрной лошадкой. Только я не мог понять, кто же кучер, у которого нет лица, а силуэт его замылен, из-за темноты, к которой я никогда не мог привыкнуть. Добираться было утомительно всегда, ведь принц этой зимой, решил поселиться далеко от замка, тем самым и от храма. Всё ради того чтобы вынашивать свои жуткие мне планы. «И как ему самому не перевернуться бы, вот так, каждый божий день, ездя так далеко?» – не мог я понять, ведь уже почти месяц я почти также как и он езжу, а всё равно толку ноль, раздражает, не смотря на чудные виды леса, про которые всегда говорит принц, на мои жалобы. Встретил меня холодный вид башни, высокой, массивной, от того и пугающей. Вроде не впервый раз, а все равно тревожно быть здесь, увезённым в лес в это мрачное место, где как бы правил этот королевский отпрысок. Здесь было крайне не безопасно, а винтовая лестница, идущая куда-то вверх, была для меня бесконечна. Перил, само собой не было. Я уже не раз представлял, как умру, так бесславно, сорвавшись с неё. Всему виной предрассудки. На трясущихся ногах, ведя голой рукой по холодной стене, я подымался ввысь, туда, где ещё больше пробирало холодом. * На верху не было крыши и прям сюда валило всё больше и больше снега. Бедный я, в тонкой, слава Богу, длинорукавой рубашке, ошалилело смотрел на принца, из-за кого, я опять здесь. - Ваше высочество, вы не находите, что и в вашей тёплой комнате во дворце, вполне хватало обзорной площадки, то есть вашего балкона? – я в ожидании ответа, отряхивал стул от снега, в надежде согреться сидя. Здесь стоял стул и книжный шкаф, очень массивный, а рядом с подзорной трубкой была табуретка. Всё это было старым, но на этой крышке башни, уложенной ромбамиками, всё это смотрелось невероятно красивым в мелком снегу. – Нет, это место лучше, – отвечал он, настраивая механизм для встречи первых звёзд, что уже на небе. Это была большая подзорная труба, из-за величины которой она стояла на четырёх ножках, в руках не удержишь, тем более принцу, сидящему пред ней. Я мог увидеть то, что он не мог. Поэтому я здесь. Меня подозвали к этой четырёхногой трубе и я увидел далеко, что слишком.. И каждый новый взгляд в эту тёмную пропасть, где обитали все светила, рождал во мне чувство, что я лезу туда, куда не должен, но холод, умело маскировал мои от страха трясущиеся плечи. – Ну, и? Поменялось что-то? - спросил он, как ребёнок. Иногда мне становилось жаль его, когда услышу его охрипший голос. – Неуверен, сложно запомнить, когда там, так много всего, – сидел я на той табуретке и докладывал принцу, писавшему в блокнот красным толстым карандашом, – но, некоторые, как будто бы подвинулись? - Да, это и я вижу, - вздохнул он от моей незаинтересованность, - обрати внимание, на их внешний вид. Я же уже говорил об этом? - опять вздохнул он, - теперь подумай ещё раз и скажи изменилось ли что-то, - говорил он, смотря как я подставил глаз к глазку. Принц осторожно облокотился на книжную полку, которая тянулась, по всему круглому, открытому ночи, периметру башни. Его шуба скрывала его тощее тело, а шею прикрыл сероватый шерстяной воротничок. Совсем не как я, ну и я не «драгоценный» принц. Уже давно, не обращая внимания на подобный, совсем не в духе важной королевской особы, вид. Для меня принц и не был принцем. Сейчас я нашёл его похожим на близкого к смерте человека, бледного, немощного, но ещё с болезненным румянцем. Или он уже был мертвец? просто с румянцем. в этой промерзшей насквозь башне. Я не был уверен, хотя понимал всю глупость этой идеи. Настолько он казался чуждым мне, что даже причину этого, точную, на которую я б воскликнул: «Да! Так и есть! - я не находил. – Очнись. Здесь холодно, нужно сделать всё быстро, - сказал принц и взглядом подсказал продолжить «своё дело», а не мешать его. На это я бессильно вздохнул. До этого я и не понимал, что меня всё-таки втянут в эту сомнительную авантюру. Весь этот год я чувствую, что попал в начало, в самый исток, зарождения секты, которая поклоняется новой «науке» – именно так оправдал принц свои наблюдения за чем-то далёким и некому не достижимым, а значит и.. И зачем? * Фагура смотрел в телескоп, очень долго, и в нём забилась радостная дрожь от предчувствия своей судьбы. Ещё один десяток звёзд пропал, а другой десяток потускнел. Подобные сигналы на Небе, которое он так любил - всей своей душой, которое он один мог понять - знак тревожный.. Но хорошенько подумав, он решил принять этот вызов. «И нет, я не действую.. с горяча. Это очевидно, что нужно что-то делать..» - думал он и закончил словом, - «да!». — Я пойду в экспедицию к Сидуре. Ты сам знаешь, что это далеко и на долго, - сказал он резко, обернувшись назад, - и ты должен пойти со мной. — И почему же? Ты думаешь, что вот так вот просто, можно сказать: «Идём!» и за тобой пойдут? Не забыл ли, что ты здесь прописан на пожизненное и даже больше? - резко начал Клавир. - Это твой склеп, лучше подумай в каком углу будешь отчаливать в лучшую жизнь, а не о всяких экспедициях, - закончил он и смягчил тон, - бери пример с меня, вот я лежу и чётко знаю, что умру именно под этим деревом и нигде больше. Принц думал: «Это жалкое и откровенно бестолковое мировоззрение, абсолютно лишено смысла. Тем временем лежал он на толстой ветке, которая проломила мне створки окна, ещё в моём детстве, а просить это починить бессмысленно, поэтому оно так и осталось, вообщем, оно мне и не мешало. Эта ветка делила мой дом строго на две части, можно назвать это, например, интерьером, как сделал Клавир или, как я - загоном.» * Я видел много всего яркого, того чего не увидит обычный глаз человека, даже благодаря линз очков, но я понимал, что принцип этой штуковины, должно быть, схожий со мной. – Не отвлекайся. - Говоришь ты мне, - улыбнулся Клавир, - сам же знаешь - передразнил он друга и сказал нахмурившемуся мальчишке, - я тебе ничего не скажу. Давай садись сам, - встал парень и пригласил принца на табуретку тот вздохнул, - и ищи сам. Ничего не скажу! - прошипел он и у него подкосились ноги. Я ещё больше ушёл в себя, стал думать о чём-то далёком, понял и ужаснулся и в то же время восхитился, что все яркие воспоминая связаны именно с Фагурой, удивительно, но кажется, не так уж он и плох, этот принц. Впервые подумал я о нём, так тепло, и улыбнулся своей душевности и неординарности его личности. Я упал и не хотел подняться, разочарованный, валялся в тонком слое снега, в ожидание пока меня засыпет, смотря на большие тучи, я понимал - это осуществимо. Но на мою выходку лишь вздохнули. Не понятно, кто из нас первый начал, этот бесконечный круговорот вздохов, но они были удобны, вроде и ничего не говоришь, а все равно проявил недовольство, так сказать отстоял свою правоту, поставив точку в немом споре. Не помню, а были ли у нам с принцем ссоры «говорящие», а не «немые», как сейчас и всегда. Сев на подогретую мной табуретку, принц продолжил своё «великое», как он думал, дело, а я продолжил валяться и мёрзнуть в снегу, на холодном сером кирпиче, пытаясь выиграть в непонятном ни мне и никому споре. Я не боялся заболеть, я не мог. А я видел ужасные мучения Фагуры, когда тот болел. * Вернулся я домой, а у ворот нашёл овечью шубку. Забыл? - скорее всего. Ведь здесь всегда был только я один.