LOOK AT ME!

      Тяжелая противопожарная дверь врезалась в косяк, наконец-то отсекая истеричный рев толпы. Тишина коридора ударила по ушам даже сильнее, чем перегруженные басы.       Тилл сдернул с шеи розовую ленту — дурацкий «подарок» от организаторов шоу в честь праздника — и с отвращением отшвырнул ее в угол. Грудь все еще ходила ходуном после двухчасового выступления, мокрые волосы липли к вискам, а размазанная подводка делала взгляд бесконечно усталым.       — Ненавижу, — выплюнул он, утирая рот тыльной стороной ладони. — Блять, как же я ненавижу этот день.       Он шел по коридору, не оглядываясь на Ивана, который следовал за ним шаг в шаг, бесшумный, как его собственная тень. В руках он вертел чудом уцелевшую плюшевую игрушку, которую кто-то из фанатов умудрился добросить прямо до микрофонной стойки.       — Весь зал в этом дерьме, — Тилл нахмурился, тяжело вздыхая. — Сердечки, шоколад… Меня сейчас вырвет этой розовой патокой.       Он резко остановился и развернулся, впервые посмотрев Ивану в глаза. В тусклом свете ламп Тилл выглядел натянутым, как гитарная струна, готовая лопнуть и хлестнуть по пальцам.       — Знаешь, что я сделаю? — Тилл оскалился, но улыбка вышла кривой. — Я смою грим, вырублю телефон и сдохну для всех до утра. Никаких «валентинок». Я хочу спать. Один. В тишине.       Иван остановился. Пальцы сжались на плюшевом сердце.       Один.       Тилл не считал его своим. Для Тилла Иван был просто басистом, который иногда грел его постель, но не более.       — Один? — переспросил Иван. Вопрос прозвучал тихо, но было в нем что-то такое, от чего у любого другого по спине пробежал бы холодок.       «Ты никогда не будешь один. Даже если захочешь. Я врос в тебя, как метастазы, и ты, черт возьми, это знаешь».       Но Тилл был слишком уставшим, слишком злым, чтобы заметить опасность. Он лишь фыркнул, разворачиваясь, чтобы уйти.       — Да, один. Плевать я хотел на этот праздник и на всю эту романтическую…       Договорить он не успел.       Рывок. Иван с силой схватил его за предплечье и дернул на себя. Мир для Тилла смазался в пятно: свет ламп, серая стена и запах пыли.       Иван толкнул его спиной в первую же попавшуюся дверь с табличкой «Только для персонала». Темнота подсобки тут же поглотила их обоих. Дверь щелкнула.       Ранее на сцене…       Первые аккорды «BOUNCY» ударили по перепонкам вязкой, тяжелой волной, заставляя пол под ногами дрожать.       Сцена пылала. Прожекторы разрезали темноту зала ядовито-розовыми и неоново-синими лучами, выхватывая из полумрака фигуру Тилла. Он стоял на самом краю сцены, возвышаясь над морем рук и светящихся палочек, словно божество хаоса.       Пот уже ручьем стекал по вискам, заставляя серебристые волосы липнуть к лицу, а полупрозрачная сетчатая рубашка стала второй кожей.       — Slow it down, make it bouncy…       На дропе он повел плечами, и толпа захлебнулась восторгом. Тилл знал, что делает. Он прогнулся в пояснице медленно, тягуче, позволяя ритму трахнуть себя прямо на сцене. Движение волной спустилось от груди к бедрам.       Порнография, замаскированная под хореографию.       Тилл качнул тазом — резко, хлестко, в такт ударным, — и тут же плавно повел бедрами вперед-назад. Его пальцы скользнули по животу, зацепив пряжку ремня, акцентируя внимание там, куда и так смотрели тысячи глаз. Он облизнул пересохшие губы, глядя прямо в камеру, транслирующую его лицо на огромный экран за спиной. В этом взгляде был и вызов, и похоть и холодное безразличие айдола.       Позади Иван сжимал гриф бас-гитары так, что побелели костяшки пальцев. Он отыгрывал ритм-секцию, не пропуская ни одной ноты, но его взгляд был прикован к одной точке.       Он смотрел, как Тилл продает себя залу. Как он изгибается, как запрокидывает голову, подставляя мокрую от пота шею под свет софитов. Как толпа жадно пожирает каждое его движение, каждое виляние бедрами.       Внутри Ивана поднималась темная и густая волна. Голод.       Тилл снова крутанул бедрами, повернувшись к залу боком, и послал воздушный поцелуй в никуда. Рев толпы достиг максимума, перекрывая звук инструментов, мир превратился в ослепительную вспышку света и звука, пока…       …все не исчезло.       Тилл даже не успел вдохнуть. Спина встретилась с холодным металлом стеллажа, выбивая из легких остатки воздуха, и в ту же секунду рот Ивана накрыл его губы. Иван целовал грубо, влажно и отчаянно.       — М-мф!..       Звук потонул в поцелуе. Иван вжимал его в полки всем телом, словно пытаясь стереть крохи сантиметров между ними. Руки были везде сразу: одна сжимала горло Тилла, заставляя запрокинуть голову, другая уже тянулась к джинсам.       Звякнула пряжка ремня.       Тилл зашипел, когда холодные пальцы Ивана скользнули под ткань, касаясь разгоряченной кожи живота по пути. Было больно, было грязно, и это было именно то, что Тиллу необходимо, как воздух. Он вцепился в плечи Ивана, комкая ткань кожаной куртки, и вместо того, чтобы оттолкнуть, дернул его на себя.       Иван выдохнул, вжимаясь пахом в бедро Тилла. Зубы со стуком столкнулись.       — Ты… чертов… псих… — выдыхал Тилл в тех крохотных промежутках между дикими поцелуями Ивана.       А затем Тилл в качестве мести укусил его. Не поцеловал — вгрызся в нижнюю губу, прокусывая кожу до крови.       Вкус железа тут же заполнил рты обоих.       Боль пронзила нервы током, и Иван, охнув, дернулся, но тут же ответил тем же — с яростью впился зубами в подставленную шею Тилла, туда, где бешено билась жилка.       Воздух в тесной каморке раскалился. Шуршание одежды, тяжелое дыхание, влажные звуки поцелуев, переходящих в укусы. Иван рванул молнию на джинсах Тилла вниз. Звук, который тут же потонул…       …в пронзительном вопле электрогитары.       Иван был в центре шторма. Больше не стоял в тени ударных — вышел вперед, вытесняя собой все остальное пространство. Соло, которое он выдавал, не было прописано в партитуре. Неконтролируемый хаос, вырывающийся из-под пальцев.       Он истязал инструмент.       Иван стоял, широко расставив ноги, и его бедра двигались в такт агрессивному ритму, вколачивая каждый аккорд в пол сцены. Гитара в его руках казалась продолжением тела, послушной жертвой, из которой он выбивал стоны. Пальцы левой руки судорожно бегали по грифу, зажимая струны, пока правая рука терзала их медиатором с такой скоростью, что сливалась в пятно.       Пот градом катился по его шее. Мокрые черные волосы хлестали по лицу при каждом резком рывке головой.       Он запрокинул голову назад, обнажая напряженные жилы, и выгнулся назад, прижимая корпус гитары к паху. Это выглядел так откровенно, так грязно, что первые ряды фанатов взвыли в едином экстазе.       Иван резко опустил голову. Его взгляд, безумный, расфокусированный, пронзил пространство сцены. Он смотрел в спину Тиллу, который продолжал двигаться у микрофона.       Этот взгляд говорил громче любой музыки: «Я сделаю это с тобой. Прямо сейчас». Финальный аккорд оборвался на высокой, дрожащей ноте…       В тесном полумраке больше не было места для воздуха.       Они стояли вплотную, тяжело дыша, лоб ко лбу. Руки двигались в лихорадочном ритме. Тилл шипел сквозь сжатые зубы, его пальцы судорожно сжимали плоть Ивана, скользя вверх-вниз — быстро, без всякой техники, ведомые только инстинктом и адреналином. Иван не отставал, его ладонь на члене Тилла выбивала из него короткие выдохи.       — Подожди… — хрипнул Тилл, глядя на него снизу вверх пьяными от возбуждения глазами.       Тилл рухнул на колени, с глухим стуком ударившись о грязный пол.       Иван даже не успел дернуться, не успел понять, что происходит.       Тилл подался вперед и взял его в рот — сразу и глубоко, до самого основания, начав давиться собственной жадностью.       Мир перед глазами Ивана закружился. Теплое, влажное, невероятно тугое горло сжало его, лишая воли. Язык Тилла — шершавый, настойчивый — прошелся по самой чувствительной точке, и ноги Ивана подкосились.       Он уперся одной рукой о стеллаж. Пальцы второй судорожно запутались в светлых волосах Тилла, не то отталкивая, не то вдавливая его глубже в себя.       Из горла, из самой грудной клетки, вырвался протяжный стон, полный удовольствия…       …который был подхвачен микрофоном и усилен динамиками в тысячи раз.       Свет софитов бил прямо в лицо.       Иван стоял у стойки, прикрыв глаза. Его руки сжимали металл штатива, костяшки побелели от напряжения.       — A-a-ah…       Чистый экстаз, переплавленный в высокую ноту. Он тянул её, этот хриплый звук на грани срыва, и толпа внизу замерла, загипнотизированная этой пугающей откровенностью.       Никто в зале не знал, что прямо сейчас, в своей голове, он представляет, как заставит Тилла стонать, вдалбливаясь в него, ощущая это влажное тепло его чертовски сексуальной, узкой задницы.       Тилл, стоящий на другом краю сцены с гитарой наперевес, на секунду замер, оборачиваясь на Ивана.       Взгляды встретились через все пространство сцены.       Иван смотрел на него горящими глазами, продолжая тянуть эту бесконечную ноту наслаждения. Он пел для толпы, но стонал он — для Тилла…       …и эхо этого стона еще звенело в ушах Тилла.       Иван подхватил его под голые бедра, рывком отрывая от пола. Тилл только и успел, что судорожно обхватить его торс ногами и вцепиться в плечи, чтобы не упасть.       Удар спиной о металлические стеллажи выбил из полок жалобный звон, но Тилл его даже не услышал.       Иван вошел в него резко, одним мощным толчком.       — Нгх-х!..       Тилл запрокинул голову, и с его губ сорвался задушенный всхлип, тут же перекрытый влажным, жадным поцелуем. Но Ивану этого было мало. Он разорвал поцелуй, чтобы видеть.       Они были лицом к лицу. Глаза в глаза.       Иван двигался быстро, вбивая Тилла в дрожащие полки. Каждый толчок вышибал из легких воздух. Звук шлепков влажной кожи о кожу разлетался по тесной каморке хлесткими ударами кнута, отражаясь от бетонных стен. Громко. Неприлично громко.       — Тише… блять… услышат… — в панике прохрипел Тилл, но его голос дрожал и срывался.       Он с силой закусил нижнюю губу, пытаясь запереть стоны внутри, но тело предавало его. Каждое движение Ивана внутри отзывалось безумно приятной вспышкой, от которой сводило пальцы на ногах, заставляя их дрожать от удовольствия.       Иван видел затуманенный, пьяный взгляд, и это только подстегивало его. Он перехватил бедра Тилла удобнее, сжимая их пальцами до синяков, и ускорил темп, превращая их связь в адреналиновую гонку.       — Пусть слышат, — выдохнул Иван ему в шею, не сбавляя ритма. — Пусть знают.       Тилл зажмурился, чувствуя, как все мысли вылетают из головы, растворяясь в этом безумном ритме, пока…       …шлепок плоти о плоть сменился скрипучим звуком маркера по глянцевой бумаге.       Они сидели за длинным столом, заваленным подарками. Очередь из восторженных лиц тянулась бесконечно. Улыбки, визг, вспышки камер — все слилось в единую пеструю массу.       Тилл механически выводил размашистую подпись на очередном постере. Его лицо было идеальной маской: легкая, немного уставшая улыбка, поволока во взгляде. Профессиональный айдол. Никто не видел, что его руки все еще мелко дрожат после выступления.       — Тилл-оппа… — девушка перед ним, совсем юная, с дрожащими руками, протянула телефон. — М-можно просьбу? Для фото?       Тилл поднял на нее взгляд.       — Конечно, милая. Чего хочешь?       Она залилась краской, комкая край свитера.       — Можете… уткнуться мне в шею? Типа, как будто мы пара? Пожалуйста!       Тилл замер. На долю секунды маска треснула. В его глазах мелькнуло ничем не прикрытое отвращение. От нее пахло приторно-сладкой ванилью, и этот запах душил своей слащавостью.       Но он был профессионалом.       — Иди сюда, — голос Тилла стал бархатным. Лживым.       Он прошел к фотозоне рядом со столом. Девушка пискнула от радости, идя за ним. Затем Тилл наклонился, касаясь носом ее шеи и прикрывая глаза. Для камеры это выглядело как верх интимности, как момент нежности. На самом деле он задержал дыхание, чтобы не чувствовать этот запах.       Щелк. Вспышка.       Справа, за столом, рука Ивана замерла над открыткой.       Маркер в его пальцах жалобно скрипнул.       Иван не смотрел на фанатку, которой подписывал альбом. Его взгляд, обычно холодный и отстраненный, сейчас был тяжелым, почти физически ощутимым.       Он видел, как Тилл касается чужой кожи. Видел этот изгиб шеи.       Внутри Ивана что-то сломалось. Черная, вязкая ревность затопила сознание, заставляя сердце колотиться, как бешеное, а ком в горле душить. Она не знает, какой он на вкус. Она не знает, как он скулит, когда ему больно и хорошо одновременно. Она… не имеет права.       Тилл отстранился, выдавил еще одну «фирменную» улыбку:       — Красивое фото выйдет.       Он почувствовал этот взгляд кожей. Медленно, очень медленно Тилл повернул голову. Иван смотрел на него так, словно собирался съесть прямо здесь, на глазах у сотни свидетелей.       Иван моргнул, проваливаясь в черноту…       …и тьма сомкнулась вокруг них, плотная и удушающая.       Больше не было ни камер, ни фанатов, ни фальшивых улыбок. Был только этот крошечный бетонный карцер и бешеная ревность, пульсирующая в венах.       Иван двигался глубоко, с пугающей одержимостью. Он выбивал из Тилла дух, выбивал мысли о той фанатке, о сцене, о дурацком празднике.       — Мой… — прошептал Иван ему прямо в губы, едва касаясь их. Шепот сорвался на хрип. — Слышишь меня? Мой.       Тилл задыхался. Перед глазами плыли цветные пятна. Он цеплялся одной рукой за плечо Ивана, а другой сжимал его волосы, как утопающий. Удовольствие было граничащим с пыткой, слишком острым, огромным для одного тела.       — Ты принадлежишь только мне, — шептал Иван, глядя в расширенные зрачки Тилла с фанатичной преданностью. — Никому больше. Только я могу касаться тебя. Только я могу трахать тебя. Любить тебя…       Слово «любить» резануло уши Тилла. Он заскулил, чувствуя, как внутри натягивается последняя струна.       — Да… твой… блять!..       Финал накатил лавиной.       Иван сделал последний глубокий толчок и замер, изливаясь внутрь. Тилла выгнуло дугой, его стон потонул в поцелуе, когда белая вспышка оргазма взорвалась под веками, сжигая все мысли.       Они дрожали, прижавшись друг к другу в темноте, мокрые, запыхавшиеся, спутанные в один узел.       Где-то далеко, за толстой дверью, все еще гудел мир, празднуя день влюбленных. Но здесь, в пыльной тишине подсобки, существовала только их собственная, искаженная и неправильная, но абсолютная любовь.