Даже дураки умеют флиртовать

Нил возвращается с пар уставшим и раздражённым. Настроение испорчено с самого утра: он проспал, не успел ничего поесть и поссорился с Кевином. Элисон звонила ему три раза, чтобы уговорить пойти по магазинам вместе с ней и Дэном. Мэтт расстроился из-за отказа поиграть в видеоигры, а Ники просто был… ну, был Ники. Нил захлопывает дверь в комнату слишком резко, почти спотыкаясь о входной коврик. Эндрю поднимает глаза со своего места и смотрит на него буквально одну секунду, вмещая в этот взгляд вопрос и раздражение. Перед ним лежат тетради и открытый ноутбук, листы скреплены степлером, а ручки валяются везде, где только можно. Нил замирает, когда понимает, что на Эндрю очки. Они тонкие и прямоугольные с чёрной оправой, делающие этого сильного мужчину по необычному мягким. Эндрю Миньярд — это твёрдый профиль, мышцы, глубокие глаза, отражающие солнечный свет миллионами разных оттенков, это изгибы губ над дуростью Нила, криминальные истории, сигареты и самые горячие прикосновения. Необычная мягкость добавляется в это описание благодаря очкам, тёмно-зеленой толстовке, которую Нил подарил ему на день рождения, и бровям, нахмуренным в размышлении. Усталость и раздражение приглушаются другими чувствами, разливающимися теплотой в груди. — Привет, — тихо здоровается он. Эндрю ещё раз поднимает на него глаза; очки соприкасаются со светом, отражаясь пятнами на лице, в волосах, в сердце Нила, заставляя воткнуть ногти в ладони и задержать дыхание. Эндрю хмыкает плавно и расслабленно, осматривая его с ног до головы. Нил ощущает от этого самодовольство. — Привет, — пожалуй, для кого угодно это прозвучало бы сухо, но Нил слышит приветствие таким, каким оно есть: долгожданным и ироничным. — Сбежал с занятий? Нил смотрит на часы, показывающие полдень, и пожимает плечами. — Я отказываюсь сегодня терпеть идиотов, — отмахивается он и идёт к креслу, расположенному рядом со столом, за которым сидит Эндрю. Его провожают до тех пор, пока он не садится рядом, но даже после этого не отворачиваются. Самодовольство почти кипит. — Однако я вынужден терпеть тебя всё время, — с долей безвыходности говорит Эндрю. — Что на этот раз? — спрашивает Нил, указывая подбородком на бумаги. — Какой важный закон ты сегодня рассматриваешь? Эндрю вздыхает. По правде этот вздох длится дольше; с полуприкрытыми глазами этого достаточно, чтобы понять, насколько он разочарован своим заданием. — В Массачусетсе запрещено храпеть, если окна не закрыты, — говорит Эндрю, из-за чего Нил смеётся. Где-то неделю назад Эндрю начал изучать самые неординарные законы США и делать по ним доклад. Нил задаётся вопросом: не дергается ли профессор по истории страны от приступов агрессии на каждом таком выступлении. Хотя Эндрю вряд ли выступает; вероятно, он молча после каждой пары отдаёт доклад со своим обычным лицом, оставляя несчастного преподавателя в растерянности. — Хорошо, что Кевин живёт в Пальметто, — с улыбкой говорит Нил. — В Массачусетсе он сидел бы пожизненно. Потому что Кевин — это паровоз, а не человек, сотрясающий стены их общежития своим шумным раздражающим храпом. Его слова заставляют Эндрю улыбнуться. Нил тянется пальцами к колену и вдавливает ногти в кожу, чтобы не задохнуться от адреналина, кипящего у него в животе. Однако он не в силах отвести взгляда. Ему хотелось бы сфотографировать этот взгляд, которым Эндрю сейчас смотрит на него; эту улыбку едва заметную, но такую живую и настоящую — такую, какую только Нилу позволено видеть. Только ему одному. — Красивый, — говорит он на выдохе и почти давится. Нил не часто говорит такие вещи кому-то; не часто может описать то, что думает или чувствует, но прямо сейчас это именно то, что он говорит. — Замолчи, — резко обрывает Эндрю. Его лицо превращается во что-то очень сложное; настолько что разобрать, что конкретно это значит, почти невозможно. Нил встаёт перед ним почему-то полностью довольный, когда видит красные уши и сжатые до предела зубы. Он даёт понять, что намерен делать, и, когда не получает возражений, усаживается на колени Эндрю так удобно, как только может. Руки машинально хватают его за бедра и держат крепко, почти мнут, и от этого хочется развалиться ещё больше. Нил наклоняется к Эндрю почти впритык. Он глубоко вдыхает его запах — тёплый с привкусом дыма и геля после бритья — и поддаётся ещё ближе. — Тебе к лицу очки, — говорит он, чувствуя себя чертовым идиотом, но слова не держатся за закрытыми зубами. На этот раз Эндрю не обрывает его. Лишь сжимает кожу на бедрах сильнее, а затем неожиданно кусает в угол челюсти. Нил слегка дергается в его руках. — Ты отвратительно флиртуешь, — корит его Эндрю, прижимаясь лицом к его шее. — Но этого достаточно, чтобы выбить тебя из колеи, — усмехается он. Эндрю отрывается от его шеи и целует так, словно это Нил виноват во всех преступлениях. Это жадно, и он стонет, когда язык Эндрю оглаживает его собственный, когда пальцы вплетаются в волосы, а другая рука притягивает ещё ближе за талию. Тело Нила становится таким бесполезным и бескостным, что мутнеет рассудок, сносит крышу, дрожат пальцы. Нил цепляется за плечи, ощущая, как чужое сердце рикошетит о собственную грудь. Он не обращает внимания на то, что очки больше мешают, чем помогают; однако Эндрю надоедает, что они ограничивают поцелуи и вдавливаются обоим в кожу. Он снимает их, и Нил тут же хмурится, не успев осознать, что вообще делает это. — Ты не можешь быть серьезен, — говорит Эндрю. Он старается выглядеть собранным и невозмутимым, но Нил прекрасно видит, что он смеётся над ним. Ну просто замечательно. — Необязательно было их снимать, — говорит он куда-то в сторону. В сторону очков, конечно. — Ты теряешь голову из-за каких-то стекляшек, Джостен? — издеваются над ним. Смех в этом вопросе более чем очевиден, но Нил не собирается оправдываться. — Не из-за каких-то. Всё дело в том, как хорошо они на тебе смотрятся, — вкрадчиво объясняет он. Эндрю выгибает бровь от его защитного тона, а затем опять берёт очки в руки. — Ты чертова проблема. На этот раз губы прикасаются мягче. Они очерчивают его шею и гладят кожу, оставляя после себя ожоги в виде цветов и фейерверков. Нил не может поверить, что это тяжёлое дыхание принадлежит кому-то из них; не находит оправданий зажмуренным глазам напротив и собственному сердцу, бьющемуся настолько сильно, что болят кости.