Байройтская тишина

— Знаешь, что? Вокс истерично смеётся, взмахивая руки к обещанной земле обетованной, к месту, где обещали жизнь беззаботную, а небо — безоблачным. — Мне плевать! Женщина, державшая копьё, медленно отступила назад — Карм- Кармала, так её звали? Ох, ему было сложно вспомнить. Эти глупенькие, тупенькие грешники боялись его большого, страшного оружия — как и следовало. Их лица же, однако, выглядели по-другому, ужасающе незнакомо, Вокс мог поклясться: они все до одного победоносно ухмылялись, но он не мог видеть их глаз, не мог назвать имён, всё вокруг — ужасное месиво из размытых и дрожащих линий, слишком яркое и слишком цветное, его сенсоры ужасно барахлили и жужжали от этого. Всё вокруг — звенящая угроза, ведь десятки острых наконечников были нацелены на него, и в любой момент они могли… Наверно, могли. Ему было сложно видеть. Всё, что Вокс когда-либо видел или чувствовал сейчас было сведено к одной красной точке на периферии его зрительных сенсоров. Его взгляд метнулся на Радио Демона, будто бы он и впрямь мог одним взглядом оставить от того мокрое место. Красная точка улыбалась даже сейчас, его уродливая, размазанная ухмылка заставляла внутренности Вокса гудеть с удвоенной силой, захлебываясь в собственной ненависти. Его голос хрипит до статики, слова можно едва разобрать в шумных вздохах. — Так долго, как я сотру эту ухмылку с лица Аластора… — Предательские слёзы всё-таки потекли вниз по экрану, их горячая солоноватость — то, от чего он успел отвыкнуть, — заставляла его микросхемы предательски зашипеть от разъедающей изнутри боли. В некотором смысле боль была ему приятна, если бы не скребло где-то внутри грудной клетки — где-то, где у человека бы находилось сердце. — Мне плевать, что произойдёт! Слышится короткий и тихий смешок, но в холодной и пустой тишине нескончаемой ночи он подобен выстрелу. Он перерастает в кашляющий, хриплый смех умирающего зверя, которому не слышно конца — подобно вороне, оповещающей о смерти молодого, ему отвечают смехом на душещипательное признание в любви. Когда Вокс находит силы вернуть свой слабый и расплывающийся взгляд на Аластора, тот смотрит в ответ. Выглядит он… неважно, потрёпанно — в худшем из смысле слов. Кроваво-красное пятно на белоснежном камне дороги, среди обуглившихся руин недавней битвы. Он был далеко от Вокса, далеко от тех, с кем он делил поле битвы. Никто из так называемых коллег не обращал на него, поломанного и раненого, внимания, а потому демон выглядел на удивление одиноко и жалко теперь, когда всё стремилось к финалу. Для него и впрямь не было друзей в Аду, правда? — Это всё? Вокс вздрагивает, будто бы обжегшись, возвращая фокус на Аластора. И как только его взгляд улавливает очертания чужого лица, абсолютно каждый процесс в его устройстве останавливается. На лице Аластора не было даже намёка на улыбку. Оно было пустым. Безэмоциональным. Таким неподвижным в тишине, накрывшей Вокса по самые трясущиеся плечи, что пустота, которая всегда ютилась где-то у сердца, накрыла его целиком, не оставив живого места; в тишине, ужасно непривычной для всегда движущейся, жужжащей и гудящей системы винтиков и кабелей Вокса, что он бы на секунду с первородным страхом позволил себе мысль о том, что умер. Но пустота не забирала и не терзала — она была приятной в эту самую секунду. Возможно, Воксу привиделось то, чего и вовсе не было. Вероятно, он сошёл с ума. Тишина растягивалась, выплеталась в бесконечную паутину, погружая всех присутствующих в это серое бездействие. Словно на похоронах, свидетели смерти судьбы Вокса. И всё это — ужасно нереально. Ему казалось, что это должно быть нереальным. Игра света, вероятно, или же галлюцинация его ужасного состояния или же ошибка в программном коде, потерянная шестерёнка в наборе кабелей и микросхем. Он не мог бы увидеть Аластора так, Аластор бы не позволил, не так, не здесь, не… для него. И всё же — видение не исчезло с первым лучом солнца, всё было на местах. Ожидало его выхода на бис в безмолвной тишине. — Мои поздравления, ты выиграл, Винсент, — выражение лица всё то же, хотя Аластор и склоняет голову чуть в сторону. Его голос слегка дрожит, сломанный аккурат на аккорд или два, точно также, как сломан был сам Радио Демон. Его взгляд изучает, но в нём нет той искры любопытства, что скользнула в голосе — глаза по-мёртвому стеклянные и такие же неподвижные. Вокс моргает — и видение исчезает, вместо этого на губах Аластора играет снисходительная улыбка, и тот встаёт, с явным усилием и раздражённым шипением, опираясь на трость, единственный его якорь. Двигаться тому было явно болезненно, но Аластор всё же слегка наклоняется вперёд, локтем опираясь на микрофон, а щеку подпирая этой же рукой. — Coucou, ну что же такое кислое лицо? Не держи интрижку, милый, все ждут! Какова она на вкус? — Улыбка на нём ощущается теперь ужасно наигранной. По-жалкому любительская попытка в то, чем он притворялся всё это время. Или же это так теперь, когда Вокс всё-таки смог увидеть ослабленную хватку, сломанную волю, разбитое обещание, которое он больше не соберёт воедино — попросту не сумеет. — Ох, грехопадение… Ты тоже ощущаешь его в воздухе, Вокс? Ощущаешь, как твоя любимая репутация трещит по швам, как твоё до костяшек проработанное публичное изображение рвётся в клочья? Жестокая матушка-судьба! Аластор смеётся. Смех выходит по-странному добрым. Почти сожалеющим. И Вокса это добивает. Он просто пытается вдохнуть, но в следующую же секунду ощущает обжигающе холодную землю под коленями, а его плечи неконтролируемо трясутся в беззвучном смехе. Затем его настигают всхлипы. Обрывочные и жалкие, будто бы ему не хватало воздуха, а каждый глоток вырывали из него когтями. Вокс не может по-настоящему ощутить слёзы, которые вызывают тошнотворное головокружение, он уже не замечает то, как его глаза безудержно щиплет, как оверлорды за его спиной шушукаются почти монотонно — только один, противно-высокий голосок, выделяется из всех, и с этим накатывает очередной приступ тошноты. Всё рябит перед глазами, а каждый звук — удар колоколом по его несчастному монитору. И к этому всему — ощущение, будто бы весь мир сейчас за аквариумом, а он — безвольная рыба по другую сторону толстого стекла, безразличный зритель театра стольких актёров. Зритель без цели, без мотива, без оков и сделок, без злых планов и желаний. И Вокс впервые не пытается занять центральную сцену. Он попросту обнимает себя руками, вздрагивая от каждого всхлипа, и склоняется к земле, подобно увядшему цветку, что ищет собственной погибели в родной земле. Это было жалко. Ему бы хотелось, чтобы под его ногами разверзлась бездна и поглотила его целиком. Где бы он тогда оказался? В двойном аду? Не то, чтобы это имело значения теперь. Вокс вздрагивает, когда холодная рука уверенно цепляет его за плечо. Он не слышал, как к нему подошли, и он не хотел, чтобы его жалели, так что он попытался отпрянуть. Попытка выглядела жалко — хватка была твёрдой, а его собственные силы были за пределами минимума, чтобы и впрямь сопротивляться тому, как его притягивают ближе, приобнимая и заставляя замереть. И Вокс позволяет это касание, прислоняя голову к чужому плечу. Слёзы всё ещё предательским комом стояли в горле и не думали переставать течь прямо на изящно пошитое ярко-красное пальто, которое отдавало холодом и пылью от старых книжек и даже без умения обонять безошибочно было пропитано сигаретами и кофе, и— Оу. Вокс отшатнулся так быстро, как мог, отползая на пару метров просто чтобы убедиться в остатках рассудка в его неисправных микросхемах. РАДИО ДЕМОН ЗДЕСЬ, И ОН— И он не сдвинулся с места. Не исчез по щелчку, не размазался в очередную галлюцинацию перегревшегося процессора — все присутствующие тоже это видели, замолкнув где-то на втором плане сцены, свидетели рождения феникса из пепла. Они осуждали, они жалели, они не понимали — весь тот спектр чувств, которые Вокс ненавидел. И всё же — ни они, ни их эмоции не имели никакого значения. Ничего не имело значения, кроме Аластора, который сидел в паре шагов от него, осматривая с явным пренебрежением замызганный слезами и соплями лацкан, в пределах досягаемости трясущихся и слабых рук Вокса. Аластор здесь. На коленях. Он здесь ради Вокса, он не оставляет его позади. Кроме него, ничего здесь не имело ценности сейчас, ибо— — Ну же, cher. У меня есть и другие дела. Вокс ощутил, как его глаз дёрнулся. Аластор медленно раскрыл руки, как для объятия, его голос непривычно мягок, подобный тёплому одеялу, в которое ты заворачиваешься в дни без солнца морозной зимой, но сами слова — кислота, разъедающая Вокса изнутри до такой степени, что тошнота комом застревает в горле. Некогда оверлорд медиа медленно встаёт на своих двух трясущихся ногах, которые еле-еле слушались хозяина. Это было ошибкой — место перед глазами смешалось в кашу из цвета из света, но всё же он засмеялся. Протяжным, лающим смехом, неспособный сдерживать его ни секунду дольше. Каждые пару секунд он прерывался — закашливался и жадно втягивал воздух, подобно раненой собаке, но всё же не останавливался, его собственные сенсоры гудели и шипели с каждой секундой всё больнее ударяя в мозг, пока на его экране не выскакивает ошибка системы. Вокс замирает. — Ну, жаль, конечно! Потому что, если вдруг ты не заметил, Ал, я ЕБАНЫЙ БОГ! — он вновь хохочет, вдыхая так, что внутренности болезненно сжимаются в комочек. — Это МОЯ победа, видишь? Я ПОБЕДИЛ, АЛАСТОР. ЭТО МОЯ СУДЬБА. Я ЗАХВАЧУ НЕБЕС– БАМ! Трещина расползается паутиной по экрану Вокса, и он болезненно вздрагивает. Ответ ему — снисходительная улыбка, пока Аластор с тихим стуком ставит трость на землю. — Всё хорошо в меру, милый! А ты уже перебрал лишнего сегодня. Улыбка не исчезла. Она всё ещё пляшет на губах и в глубине чужих зрачков, неизбежное оружие Аластора, которое так точно пронизывает сердце и душу Винсента где-то в самом уязвимом месте. Не Вокса, ведь у Вокса не было ни души, ни сердца. Его провода, разорванные и пережёванные, его микросхемы, сожжённые и заменённые на новые, всё в Воксе переделано, заменено на что-то новое, что-то большее, что-то яркое… И в этом не было человеческого касания. Не было винсентской доброты. Он был холодной, точно выверенной машиной. Неспособной ошибаться, неумеющей оступаться. Ну, или так он привык думать. Аластор был точен. Маленький толчок — и он снова та старая, наивная версия себя. Аластору не нужно было менять его болтики и винтики, не нужно было играться с кабелями, было достаточно одного хирургически точного надреза — и перед ним снова Винсент, все слои боли и славы и гордости обнажают голый скелет чистой эмоции. Все слои, годами собираемые воедино в один точный, не имеющий ошибок механизм, существующие лишь с целью защитить от очередного обнажения сердца, трещат по швам. Он обнажён перед любопытными глазами Аластора, но на месте некогда мягкого и искреннего сердца теперь зияющая, всепоглощающая ненависть. И она, подобно догорающей спичке, тухнет от одного мягкого взгляда. Это было почти пошло, как легко было Воксу поддаться искушению вновь позволить Аластору вить нитки из его хрупкой, дрожащей души. Как легко было нырнуть с головой в то чувство, которое ты хоронил столько лет назад. Вокс дрожит. На этот раз чужие пальцы впиваются в его плечи болезненно, до синяков, в каком-то смысле даже облегчая ощущение собственной нереальности в этом мире. И мир позади него рушится, разбивается на сотню осколков прежде, чем собраться воедино, но во что-то совершенно новое. Он запоздало осознаёт — его куда-то телепортировало. Огромная машина больше не гудела над ухом, шепотки больше не рябили на краю сознания его бесконечно работающих процессов. Тишина была благословением, так что он даже не потрудился взглянуть по сторонам, словно бы боясь, что в ту секунду, как он отведёт взгляд от Аластора, тот исчезнет. Исчезнет его последний маяк в постоянно кричащем, никогда не упокоенном море собственных волнений. Небольшой приют в волнительном шторме. — Cher, это было невероятно жалко, — его голос — мягкое масло против острого ножа. Пальцы Аластора медленно поглаживают экран, притягивая его чуть ближе. И Винсент позволяет это, дрожа всем телом, его собственные пальцы вцепляются в чужие рукава, будто бы и жизнь его зависит лишь от того, насколько крепко он держится. Радио Демон тихо смеётся, пытаясь ослабить эту смертельную хватку, но попытки тщетны, так что он просто вздыхает, слегка поглаживая корпус. — Ну-ну, c’est pas grave, ты можешь отпустить– И он не отпускает. Будь на то его воля, он бы больше никогда не отпустил его, не повторил ту же ошибку раз за разом. Он не даст этому дурацкому всегда-лыбящемуся оленю так просто уйти теперь. Винсент раскрывает рот для протеста где-то между всхлипами и вздохами, которые не прекращались, но его прерывают ладонью, переплетающей пальцы с его собственными, губами — нежными, мягкими и тёплыми поверх его собственных, искусанных и разбитых, и Винсент широко распахивает глаза и почти отталкивает того назад по чистейшей инерции, но другая рука уже лежит на его талии, прижимая разгорячённое тело к его собственному. Вокс, кажется, был готов сгореть до ядра изнутри. Он в ловушке, и Аластор как-то по-особенному бережно поглаживает его костяшки пальцев собственными подушечками, слегка наклоняется, чтобы углубить поцелуй, связывая внутренности Винсента в ещё более тугой узел. Чужой язык пробегается по его рту, пересчитывая зубы и вырывая сдержанный вздох из пересохшего от слёз горла, и от этого экран Вокса перегружается, на секунду становясь бледно-голубым, а все внутренности ощущаются как стекло, готовое разбиться в любой момент. Отрываться от чужих так долго желанных губ было также больно, как сорвать с себя очередной слой кожи. Вокс делает это с неохотой, жадно втягивая холодный воздух громкими вдохами, подобно акуле, выкинутой штормом на берег. Следующее, что ему удаётся осознать — он уже лежит на по-странному удобной кровати, заправленной в ярко-красные цвета, которые поблескивали изумрудным при правильно преломлённых лучах полумрака комнаты. Это… комната Аластора? Ладонь, ледяная как сама смерть, лежит на его экране аккурат в том месте, где должен быть лоб. Какое-то время он и сидит так, рядом с Воксом. Когда его голос нарушает оглушающую тишину внутренностей машины, способной-таки любить, он не громче шёпота: — Laissez les bon temps rouler, cherie. Я разберусь с оставшимся после тебя беспорядком, так что тебе лучше бы сделать так, чтобы потраченное мною время того стоило. И с этим, он исчез, растёкся в тени, которой он и был, оставляя Вокса наедине с его собственным трепещущим и кровоточащим сердцем.