Завтра будут красные

Полигон был пуст. Лес шумел, но как-то отстранённо, будто тоже не хотел мешать. Сосны вокруг поляны стояли высокие, старые, с тёмной корой, местами облупившейся и шершавой. Между ними путался подлесок — молодые клёны, кусты лещины, где-то в глубине наверняка прятались зайцы или белки, но сейчас всё замерло. Даже птицы молчали. Солнце пробивалось сквозь листву, и от этого на земле был не свет,а сплошные пятна — жёлтые, зелёные, и опять жёлтые. Где-то в траве стрекотал кузнечик, коротко и деловито, будто проверял, все ли дела сделаны до вечера. Перед мишенью стояла Акари. Восемь лет, футболка с чужого плеча — серая, выцветшая, с коротким рукавом, который доходил ей почти до локтя. Волосы растрепались, потому что она всё время убирала их рукой, а они всё равно лезли на глаза. Тёмные, чуть ниже плеч, с прядями, которые выбивались из-за ушей и падали на лоб. Она их сдувала, но помогало на секунду. Он стоял позади, шагах в трёх, и смотрел, как она замеряет дистанцию взглядом. Спина прямая, плечи подняты почти до ушей, пальцы сжимают сюрикен так, будто он сейчас убежит. На пальцах — сбитые костяшки, старые мозоли и одна свежая ссадина на указательном, видимо, вчера обо что-то порезалась. Она не жаловалась, вообще редко жаловалась, просто молча делала то, что сказали. — Слишком напряжена, — сказал он тихо. Она не обернулась. — Я не напряжена. — Напряжена. Он подошёл, тронул её за локоть, чуть повернул руку. Кожа горячая после тренировки, мышцы твёрдые, как верёвки. Она дёрнулась, но не убрала. Только глянула на него искоса — быстро, но внимательно, будто проверяла, не смеётся ли он. — Ты бросаешь плечом, а не кистью. Поэтому уводит. Попробуй расслабить. — Я расслаблена. — Ну да. Он отошёл обратно, засунул руки в карманы. Ждал. Акари нахмурилась, замахнулась, бросила. Сюрикен ушёл куда-то вправо, чиркнул по краю мишени — даже не по дереву, а по железному ободку, который окантовывал щит, — и воткнулся в дерево. Даже не в дерево, а в щит, который стоял сбоку, чтоб мимо не улетали. Вонзился глубоко, с глухим стуком, и замер, чуть покачиваясь. Она замерла. Плечи опустились. Она смотрела на эту железку, которая торчала совершенно не там, где надо, и молчала. Только губы сжала в тонкую линию. Ветер шевельнул волосы, убрал их с лица, но она даже не заметила. Шисуи подошёл, вытащил сюрикен, вернулся, протянул ей. Рукоятка тёплая от солнца, металл блестит на свету. — Почти. — «Почти» — это не попадание, — сказала она жёстко. Голос сел, будто она кричала до этого, хотя она не кричала. Просто устала. И вообще ей восемь, у неё голос должен ломаться только лет через пять, но она уже научилась делать его взрослым и злым. — Почти — это прогресс. Она не взяла сюрикен. Просто стояла и смотрела в землю. Под ногами у неё — примятая трава, жёлтые одуванчики, которые уже отцвели и превратились в пушистые шарики, и муравей, который тащил сухую хвоинку куда-то в свои дела. Муравей спотыкался на травинках, но упрямо лез дальше. Акари проводила его взглядом и подумала, что муравью хоть бы что, он просто тащит свою палку и не парится, а ей приходится тут страдать. Шисуи не стал настаивать. Сунул её сюрикен себе в карман, достал свой. Встал рядом, чуть сбоку. Раз — и даже не глядя, вроде как походя, метнул. Центр. Даже не центр, а прямо в яблочко, хотя там никакого яблочка не было, просто красный кружок, выцветший на солнце, с облупившейся краской. Сюрикен вошёл ровно в середину, разрезал старую краску, и та посыпалась вниз мелкими чешуйками. — Я так не могу, — сказала Акари. Голос злой. На него? На себя? — Пока не можешь. — А когда смогу? — Когда перестанешь злиться и начнёшь просто делать. — Я не злюсь. — Ага. А я данго. Она фыркнула. Хотела сказать что-то едкое, но передумала. Потому что вообще-то она злилась, и он это знал, и спорить было бесполезно. Он присел на корточки, чтобы видеть её лицо. Она отвернулась, уставилась куда-то в кусты. В кустах кто-то шебуршался — то ли мышь, то ли птица, то ли просто ветер. Может, даже змея, но Акари решила не проверять, потому что змеи вызвали омерзение, хотя никому в этом не признавалась. Он не настаивал. Просто сидел рядом на корточках, смотрел на ту же траву, на те же одуванчики, на того же муравья, который уже почти дополз до муравейника. — Знаешь, когда мне было шесть, я орал на мишени, — сказал он негромко. — Буквально. Кидал и орал, если не попадал. Один раз так разозлился, что выкинул все сюрикены в кусты. А потом полдня их искал, потому что без них домой возвращаться — стыдно. И нашёл только семь из двенадцати. До сих пор не знаю, куда те пять делись. Может, их тот муравей утащил. Она покосилась на него. Недоверчиво, но уже с интересом. — Ты? Учиха Шисуи, гений? — Я. Шисуи Учиха, да. Тоже психовал и срывался. Меня потом старшие отчитывали, но толку? Я же не со зла, я просто хотел, чтоб получалось. Сейчас смешно вспоминать, а тогда казалось — всё, жизнь кончена, если не попаду. — И что помогло? — Время. И мой отец сказал: «Ты не станок, ты человек. Станки работают без перерыва, а люди отдыхают». Я тогда не понял, а потом дошло. Где-то через полгода. До этого всё равно орал, но уже меньше. — А сейчас орёшь? — Сейчас нет. Сейчас я мудрый и спокойный. Она посмотрела на него очень скептически. — Странный ты. — Зато леденцы даю. Это был аргумент. Он достал из кармана два леденца. Простые, круглые, в прозрачных обёртках, чуть липких от того, что лежали рядом с чем-то — может, с запасными кунаями, может, с мятными каплями, которые он иногда носил с собой. Один жёлтый, один красный. — На, — сказал он, протягивая жёлтый Акари. — За прогресс в искусстве весело промахиваться. Она взяла. Покрутила в пальцах, разглядывая на свет. Леденец был лимонный, с мелкими пузырьками внутри — заводской, дешёвый, но в ладони лежал приятно, тяжеловато для такого маленького. — А почему мне жёлтый? — А ты красный хочешь? — Не знаю. Просто спросила. — Красный вишнёвый. Жёлтый лимонный. Если хочешь, поменяемся. — Не, лимонный норм. Развернула. Сунула в рот. Щека стала круглой. Теперь она была похожа на хомяка, который запасся на зиму, но хомякам плевать на сюрикены, поэтому аналогия хромала. — Спасибо. А тебе за что? — Мне? За терпение, — ухмыльнулся Шисуи, разворачивая красный. Вишнёвый, блестит на солнце. — И за хорошую компанию. И за то, что ты ещё не запустила в меня сюрикеном. Хотя, если честно, я удивлён. — Я думала об этом. — Видишь, какая выдержка. Он сунул леденец в рот, прищурился довольно. Посасывал медленно, не торопясь. Они смотрели на мишень. Ветер шумел в кронах, где-то далеко, почти у неба, качались верхушки сосен, и от этого казалось, что весь лес дышит. Медленно, глубоко, как большой зверь, который спит и видит сны. Солнце сползало ниже, тени от деревьев вытягивались, ползли по поляне, скоро должны были добраться до мишени. — Слушай, — сказала Акари, посасывая леденец. — А ты вообще когда-нибудь уставал от тренировок? Ну, так, чтоб всё бросить и пойти спать? — Конечно. — И что? — И шёл спать. А утром вставал и продолжал. — Скучно. — А ты хотела, чтоб я сказал: «Да, я ушёл в горы, жил с медведями, питался кореньями и понял смысл жизни»? — Было бы круче. — Медведи плохо готовят. И от них пахнет. Она хмыкнула. Леденец приятно холодил язык. — Ты не обязана быть сильной сегодня, — сказал он. Не наставительно, не поучающе. Просто сказал, будто между прочим, глядя куда-то вверх, на облака. — Ты обязана продолжать. Это всё. — А если я устала? — Отдохни. Она переступила с ноги на ногу, хрустнула веткой под подошвой. — А если я не хочу больше? — Захочется. Она вынула леденец, посмотрела на него. Он стал меньше, прозрачнее, с одной стороны уже стачивался в острую грань. Облизнула. Сунула обратно. — Откуда ты знаешь? — Что? — Что захочется. — Потому что хочешь сейчас. Просто злишься, что не получается. А хочешь. — Откуда ты такой умный взялся? — Родители постарались. Она фыркнула, но уже без злости. Сосала леденец, смотрела, как муравей наконец дополз до муравейника и скрылся в норе. Одуванчики покачивались от ветра, пушинки с них слетали и уносились куда-то в сторону реки. Шисуи поднялся, отряхнул штаны от сухой травы и мелких веточек, подошёл к мишени, вытащил свой сюрикен. Вернулся, вложил ей в руку. Она не сопротивлялась. Пальцы сомкнулись на рукоятке сами, привычно. — Смотри. Не на мишень. На свою руку. Чувствуешь, как лежит? Она кивнула. Повернула кисть, проверяя хват. — Забудь про результат. Просто брось так, чтоб руке было удобно. — А если опять мимо? — Значит, мимо. Лес не рухнет. — А если в лесу пожар от моих сюрикенов? — Лес мокрый после дождя. Не загорится. — А если я в тебя попаду? — Попробуй. Она усмехнулась. Недоверчиво, но уже легче. Даже плечи чуть расслабились. Встала, подняла руку, прицелилась. Выдохнула. Бросила. Сюрикен вонзился рядом с центром. Чуть левее, пальца на два, но уже не у края, а прямо в круг. Вошёл в дерево с мокрым стуком, оставив за собой длинную трещину в старой краске. Акари выдохнула. Шумно, с хрипотцой, будто всё это время не дышала. Посмотрела на Шисуи. — Почти, — сказал он. — Почти, — повторила она. И улыбнулась. Впервые за весь день по-настоящему. — Ещё раз? Она выплюнула леденец в ладонь — там осталась маленькая круглая пластинка, похожая на пуговицу, — зажала в кулаке, чтоб не потерять. Сладкая слюна осталась на губах, она облизнулась. — Ещё раз. Солнце сдвинулось ещё ниже, пятна света переползли на траву, теперь мишень была в тени, но Акари, кажется, даже не заметила. Она метнула снова. Ближе. Ещё ближе. Шисуи стоял за спиной и молчал. Не подсказывал, не поправлял. Просто был рядом. Иногда, когда она промахивалась чуть сильнее, он чуть заметно качал головой, но не вслух, а так, для себя. Она не видела. С каждым броском её движения становились спокойнее. Уходила зажатость из плеч, исчезала суета из кисти. Она переставала думать и просто делала. Как он учил. Когда она в пятый раз попала почти в центр, он улыбнулся и ничего не сказал. Она сама обернулась. — Видел? — Видел. — Ну как? — Хорошо. — Просто хорошо? Он подошёл, вытащил сюрикен из мишени, покрутил в пальцах. — Просто хорошо. Но это больше, чем было утром. Утром было «никак». Теперь «хорошо». — А когда будет «отлично»? — Когда перестанешь спрашивать. Она кивнула, сунула остаток леденца обратно в рот — он уже почти растаял, — подошла к мишени, выдернула сюрикены. Собрала все, принесла ему. В охапке, прижав к груди, как дрова. — Давай ещё. — Не устала? — Устала. — Тогда давай. — Логика у тебя... — Работает. И они продолжили. Тени стали длинными, почти чёрными. Лес потемнел, где-то в глубине заухала сова, хотя до ночи было ещё далеко. Птицы замолчали совсем, только кузнечик всё стрекотал, теперь уже настойчивее, будто торопился договорить до заката. Пахло нагретой за день хвоей, где-то рядом цвёл шиповник, сладковато и чуть терпко. На двадцатом броске у Акари свело руку. Она остановилась, потрясла кистью, поморщилась. — Всё, — сказала она. — Рука отваливается. — Дай посмотрю. Он взял её за запястье, легко надавил на мышцы. Она дёрнулась — щекотно. — Нормально. Просто перегруз. Завтра будет болеть. — Уже болит. — Терпи. — Ты «добрый». — Я честный. Она закатила глаза. Потом посмотрела на мишень, на сюрикены в траве, на свои руки. — Шисуи, а почему ты вообще согласился меня учить? Тебя же Какаши упрашивал или сам? — Сам. — Почему? — Потому что ты упрямая. Упрямых учить легче. — Легче? — Ну, они хотя бы не бросают на полпути. Остальному научить можно. Она задумалась. Потом подняла на него глаза — серьёзные, восемь лет, а взгляд как у старой кошки. — А если у меня не получится? — Получится. — Откуда ты знаешь? — Я твой учитель. Я должен знать. — Это не ответ. — Это единственный ответ. Она хмыкнула, но спорить не стала. Уже вечерело, когда она впервые попала точно в центр. Не срикошетила, не чиркнула по краю, а именно воткнулась ровно в красную точку, в самое яблочко, где краска стёрлась почти до дерева. Акари замерла. Рука ещё висела в воздухе после броска, пальцы растопырены, и она стояла так, не опуская, будто боялась спугнуть момент. Шисуи подошёл, посмотрел на мишень, потом на неё. Протянул руку и коротко потрепал по голове. Волосы у неё были мягкие, чуть влажные на затылке — вспотела, пока тренировалась. — Ну вот, — сказал он. — Ты в центре. Она выдохнула. Шумно, как после долгого бега. Опустила руку, повернулась к нему. Глаза блестели — то ли от пота, то ли ещё от чего, но она быстро моргнула, и всё прошло. — Я в центре. — Почти в центре, — поправил он. И улыбнулся. — Но уже почти. Завтра будешь ровно. — А если не буду? — Будешь. — Ты опять за своё. — Работает же. Она засмеялась и толкнула его в плечо. Он позволил, даже чуть качнулся для убедительности. — Заканчиваем, — сказал Шисуи, глянув на небо. Оно уже наливалось оранжевым у горизонта, и первые звёзды, самые яркие, уже пробовали зажигаться на востоке. — Темнеет. — А можно ещё? — Можно завтра. Она хотела поспорить — это читалось по тому, как дёрнулся подбородок и сжались губы, — но передумала. Кивнула. Пока она собирала сюрикены — уже все подряд, и свои, и его, деловито ходила по поляне, заглядывала под каждый лист, под каждую ветку, — он стоял и смотрел. Как она приседает, шарит рукой в траве, как поправляет волосы, которые опять лезут на глаза, как морщится, когда находит сюрикен в крапиве — через футболку не больно, но всё равно неприятно. Серьёзная, сосредоточенная. Леденец давно кончился, но она всё равно жевала — просто по привычке, наверное, или потому что во рту остался вкус. Она принесла ему полные руки металла, ссыпала в ладони, отряхнула ладони от травы и земли. — Шисуи? — М? Она смотрела куда-то в сторону, на тропинку, которая вела к деревне. — А завтра тренировка будет? Он посмотрел на неё. Она замерла, ждала ответа. В свете заката её волосы казались рыжеватыми, хотя на самом деле были просто тёмными. — Я же твой учитель, — сказал он просто. — Куда я денусь. — В горы уйдёшь. К медведям. — Медведи без меня справятся. Она кивнула. Спокойно, будто именно это и хотела услышать. Но уголки губ чуть дрогнули — вверх, довольно. Потом развернулась и пошла к тропинке. Уже почти скрылась в кустах, когда обернулась. — Леденцы завтра будут? — Будут. — Красные? — Красные. — Тогда договорились. И убежала. Только ветки захрустели. Шисуи постоял ещё немного, глядя на тёмнеющее небо. Звёзд становилось всё больше, где-то вдалеке, за лесом, зажигались огни в деревне — жёлтые, тёплые, как светляки. Он сунул руку в карман, нашарил там пустые обёртки. Скомкал их в шарик, покрутил в пальцах. — Красные, — повторил он тихо. — А лимонные, значит, не катят. Покачал головой, улыбнулся. Потом сунул обёртки обратно в карман — выбросит потом, не сейчас, — и пошёл к выходу с полигона. Не спеша, слушая, как лес затихает на ночь. Как где-то ухнула сова уже совсем рядом, как зашуршало в кустах — то ли мышь, то ли ёж, то ли просто ветер. Как его собственные шаги хрустят по сухой траве. Завтра будет новый день. И новая тренировка. И красные леденцы.