Horseback riding.

– Взгляни на себя. Держишься за это седло, как девственница за простыни. Этот низкий, прокуренный баритон Люмьера пронзил умиротворяющий стук копыт по лесной тропе. Гедеон Хитклиф застыл, его пальцы, вцепившиеся в поводья, побелели от напряжения. Он не повернулся. Он чувствовал на себе взгляд Уолдина, раскаленный, придирчивый, скользящий сверху вниз, от вздернутых плеч до той точки, где его тело соприкасалось с жесткой кожей. – Я в полном порядке, – прохрипел Гедеон, и эта ложь прозвучала жалко. Раздался тихий смешок. Звук шагов другого коня, который приблизился. – Нет. Ты в панике. Боишься лошади? Или меня? Гедеон наконец обернулся. Люмьер Уолдин выглядел воплощением спокойствия, истинный темный принц на могучем вороном жеребце. Его дорогой костюм для верховой езды идеально облегал стройное, мускулистое тело, подчеркивая широкие плечи. На губах играла самодовольная ухмылка, а в глазах цвета голубого неба плясал хищный блеск, от которого у Хитклифа внутри все сжималось. «Как я вообще сюда попал?» Этот вопрос отчаянно бился в его голове, заглушая стук собственного сердца. Это, без сомнения, было отцовское начинание. Уильям Хитклиф, охваченный неуемным желанием возвыситься в обществе, фактически преподнес своему сыну ценный дар. – Люмьер Уолдин, хоть и новичок в наших краях, обладает огромным влиянием благодаря своей семье. Целый день вместе – прекрасная возможность для знакомства. Будь благоразумен, Гедеон. Благоразумен. В устах отца это слово означало «покорный». «Удобный». Гедеон, двадцатидвухлетний юноша, болезненно осознающий свою роль в семье скорее как красивую оболочку, нежели как любимого наследника, лишь молчаливо кивнул. В то утро он встретил Люмьера у конюшен. Взгляд Люмьера, однако, не выражал ни интереса к живописным видам, ни к грациозным лошадям. В нем сквозила острая, расчетливая жажда обладания, от которой у Гедеона перехватило дыхание. В сокрытой, залитой солнцем чаще личного леса поместья Уолдин, там, где взгляды посторонних не достигают, это проникновенное выражение стало еще более напряженным. – Остановись здесь, – приказал Люмьер, не испрашивая согласия. Он направил своего коня на крошечную, уединенную поляну, обрамленную древними дубами, чьи корни укрывал бархатный мох. Неподалеку серебристо журчал ручей. Гедеон, будто во сне, последовал за ним, его кобылка, чуткая Дейзи, послушно подчинялась его бессознательным командам. Сойдя с седла, его сапоги погрузились в мягкий мох, а ноги, помимо усталости от долгого пути, дрожали. Люмьер уже освободился от седла и привязал обоих животных к низкой ветви. Его движения отличались гипнотической, почти смертельной грацией. Он обернулся и в три шага оказался перед Гедеоном, заполнив собой все пространство. Хитклиф ощутил чистый, острый аромат седельной кожи и одеколона Люмьера, с тонкими пряными и цитрусовыми нотками, окутавшими его. – Твой отец полагает, что предлагает мне деловое партнерство, – прошептал Уолдин, и его голос приобрел какую-то невыносимо интимную окраску. Он приподнял руку в перчатке и провел пальцем по подбородку Гедеона. Хитклиф содрогнулся. – Твой брат Готье думает, что ему нужен проводник по сельской местности. А Оливия Брум убеждена, что может соперничать со мной. Наклонившись, он приблизился так, что его губы оказались совсем рядом с ухом Хитклифа. – Но мы оба прекрасно понимаем, что происходит, Гедеон, верно? Что ты собой представляешь. У Хитклифа пересохло во рту. Он попытался ответить, возразить, но из его горла вырвался лишь слабый звук. Он был словно спокойная гладь озера, а Люмьер – камень, брошенный в его центр, волны стыда прокатились по всему его телу. – Я… – начал он, но Люмьер прервал его. – Тише, – прошептал он, его палец, скользнувший с подбородка, обхватил затылок. Хватка была сильной, неоспоримой. – Ты слишком много думаешь. Ты чувствуешь. И этого достаточно для сегодняшнего дня. Чувствуй. И тогда губы Люмьера нашли его. Это был не ласковый поцелуй. Это было завоевание. Горячее, требовательное прикосновение безжалостно раздвинуло его губы. Его вкус – темный кофе с мятой – сводил с ума. Руки Хитклифа взметнулись вверх, упершись в твердую грудь Люмьера, не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы поддержать себя, так как ноги стали ватными. Из его горла вырвался стон. Другая рука Люмьера скользнула вниз по его телу, по приталенному рединготу, и крепко сжала бедро, притягивая его к себе. По телу Гедеона прошла дрожь, вызванная внезапным ощущением чужого тела, твердых плоскостей, прижатых к его собственному. Он словно таял, растворяясь в этом страстном поцелуе; связные мысли ускользнули, оставив лишь острые ощущения. Единственной реальностью был настойчивый танец языков Уолдина и твердая рука на его бедре, якорь, приковывающий его к этому узкому пространству, к этому мужчине. Прервав поцелуй, Хитклиф жадно ловил воздух ртом, его губы горели легким покалыванием. В широко распахнутых глазах застыло изумление. – Вот видишь? – прошептал Люмьер, его дыхание сбилось. Высокие скулы окрасились нежным румянцем. – Никаких мыслей. Только чувства. Его рука, до этого покоившаяся на бедре Гедеона, медленно скользнула ниже, обхватив ягодицу через тонкую ткань брюк. Прикосновение было дерзким, властным, вселяющим трепет. Хитклиф вздрогнул, новая волна жара пронзила его, растекаясь по телу, оседая внизу живота. Тонкая ткань брюк вдруг показалась почти невесомой, не способной скрыть нарастающее волнение. – Люмьер, прошу… Эти слова, полные отчаяния и смирения, сорвались с его губ, сам он не мог понять, чего же просит. – Чего же ты просишь? Люмьер закусил нижнюю губу, затем провел по ней языком. Его пальцы, мягко сжимавшие напряженную мышцу, посылали волны неистового наслаждения прямо в член Гедеона, который теперь туго натягивал ткань брюк. Грубая текстура перчатки лишь усиливала его возбуждение. – Прошу, остановись? Или… продолжай? Ответа он ждать не стал. Он рывком повернул Хитклиф, прижимая его грудью к шероховатой, прохладной коре ближайшего дуба. Этот толчок вырвал из него еще один сдавленный вздох. Тело Уолдина, словно живая стена, окутало его сзади, источая тепло и силу. Одна его рука обхватила талию Гедеона, притягивая его еще крепче, в то время как другая, облаченная в перчатку, властно опустилась на его живот. – Ты так напряжен, – прошептал Люмьер, его дыхание коснулось волос Хитклифа. – Все это прекрасное, но столь бессмысленное напряжение… Он подался бедрами вперед, и Гедеон почувствовал, как твердая, горячая эрекция Уолдина впилась в его ягодицы. Из груди вырвался долгий, срывающийся стон, идущий откуда-то из самой глубины его существа. Руки Люмьера в перчатках уверенно расстегнули брюки Хитклифа. Каждый щелчок застежки звучал слишком громко в безмолвии лесной поляны. Касание прохладного воздуха разгоряченной кожи, когда ширинка расстегнулась, заставило его вздрогнуть. Затем перчатка была сброшена, и теплая, обнаженная рука Уолдина скользнула внутрь. Гедеон ахнул, его лоб ударился о шершавую кору дерева. Это прикосновение обрушилось на него. Пальцы Люмьера обхватили его ноющее нутро, и ощущение было столь острым, столь невыносимо совершенным, что перед глазами поплыли радужные круги. Хватка была сильной, опытной, и когда Уолдин начал ласкать его, медленно, мучительно проводя от основания к самому кончику, Гедеон всем телом вжался в ствол дуба. Ритм ускорялся. Дыхание Люмьера опаляло шею Хитклифа. Рука, обвившая его талию, сжала его так крепко, словно стальной обруч. Гедеон стремительно приближался к краю пропасти, его тело дрожало от напряжения, а в голове билась отчаянная мантра: Люмьер, Люмьер, Люмьер. – Кончи для меня, Гедеон, – прорычал Уолдин, царапнув зубами сухожилие на его шее. – Покажи мне, что я с тобой сделал. Последнее указание, последнее требование – всё это стало последней каплей. Экстаз, достигший пика, раскалённый до предела, рассыпался на осколки. Его тело сотрясалось, охваченное неумолимыми объятиями, и с криком он достиг разрядки, обрызгав спермой кулак Люмьера и землю под ними. – Вот так, – прошептал Уолдин, его голос срывался от нахлынувшей страсти. Он подтвердил свои слова, сжимаясь своим возбуждённым телом против Гедеона. – Отдайся. Позволь мне. Всё, что у тебя есть. Гедеон разрывался на части. Идеальный сын, хладнокровный брат, предмет сдержанной симпатии Оливии Брум – он рассыпался под неустанными ласками Люмьера и горячим обещанием его тела. Каждое движение было шагом к полному подчинению, к неизведанному удовольствию, которое он испытывал и дарил. Предварительная смазка делала каждое движение влажным, интимным и завораживающим. С каждым толчком большой палец Люмьера ласкал его возбуждённую головку, и Гедеон, захлёбываясь собственными стонами, впивался пальцами в кору дерева. Когда прилив отступил, оставив Хитклифа обессиленным и измученным, Люмьер бережно поднял его, его собственное тело дрожало от сдерживаемого желания. Он поднес влажные, блестящие пальцы к губам Гедеона. – Оближи их, – прошептал он прерывающимся от волнения голосом. Хитклиф, как во сне, послушно приоткрыл уста, принимая пальцы, и ощутил острое, соленое предвкушение собственного избавления. Уолдин наблюдал, его глаза пылали темной страстью. – Прекрасно, – промурлыкал он, медленно высвобождая пальцы. Он вновь повернул Гедеона к себе. Штаны Хиктлифа были расстегнуты, обнажая напряженный член, тоскующий в прохладе. Люмьер окинул его взглядом художника, оценивающего свое творение. Он нежно обхватил щеку Гедеона, большим пальцем лаская впадинку под глазом, чувствуя, как его прикосновение наполняет душу партнера глубокими, неизведанными чувствами. На его языке ещё оставался горький след – унизительная горечь собственного семени. Уолдин погладил его по скуле большим пальцем, жест, который мог бы показаться ласковым, если бы не хищное пламя, пожирающее его янтарь. Хиктлиф чувствовал себя содранным до живого, его брюки повисли, а тело ещё трепетало от волн экстаза. Прохлада леса, ласкающая его оголённую кожу, резко контрастировала с жаром, исходящим от Люмьера. – Итак, – бархатистый голос Уолдина, низкий и обволакивающий, заставил сердце Гедеона учащённо забиться. – Что будем делать до конца дня? Хиктлиф мог лишь безмолвно смотреть, парализованный. Этот день? Его только что швырнули о дерево. Что ещё может быть? Люмьер, будто прочитав его мысли, улыбнулся шире. Он сделал осторожный шаг назад, его взгляд задержался на распахнутых штанах Гедеона. – Вы выглядите, мой дорогой, несколько… небрежно. Порядочный человек, пожалуй, привёл бы себя в порядок. Было очевидно, что его слова были полны издевки. По шее Хитклифа снова разлился жгучий стыд. Он судорожно пытался застегнуть пуговицы, его пальцы были липкими и невезучими. Встретиться взглядом с Люмьером казалось невозможным. Их окутала глубокая тишина, прерываемая лишь мелодичным шепотом ручья и тихим перебиранием ноздрей лошадей. – Хорошо, – произнес Уолдин, когда Гедеону наконец удалось справиться с последней пуговицей, хотя на тонкой кремовой шерсти все равно оставалось невеселое влажное пятно. – Но мы еще не закончили. Солнце еще высоко. А я, – добавил он, вновь приблизившись и проведя голым пальцем по самому центру груди Хитклифа, – далеко не удовлетворен. Его палец зацепился за край пиджака Гедеона, и он с силой потянул его вперед. Хитклиф шатнулся, его ноги все еще не обрели уверенности. Люмьер повел его, но не назад к лошадям, а в самую глубь поляны, к тихому звуку журчащей воды. У самой кромки ручья возвышался плоский, нагретый солнцем камень, покрытый мягким, как бархат, мхом. Это место казалось священным. – Встань на колени, – приказал Уолдин, его голос не допускал возражений. У Гедеона перехватило дыхание. На колени. На землю. Перед ним. Эта команда была подобна нежному, интимному прикосновению, она говорила о поклонении, о полном и безраздельном подчинении. Его тело, еще не оправившееся от недавнего потрясения, отреагировало прежде, чем разум успел возразить. Он опустился на колени, ощущая под собой мягкий, влажный мох у края камня. Теперь его лицо было на уровне бедер Люмьера. С высоты своего положения Люмьер взирал на Гедеона, подобно темному божеству, упивающемуся преданностью своего последователя. Медленно, с намеренной грацией, он начал снимать кожаные перчатки для верховой езды. Каждое движение пальцев было исполнено чувственности, а тихий шорох отделяющейся кожи звучал оглушительно в напряженной тишине. Перчатки он аккуратно заправил за пояс. Затем его руки устремились к пряжкам бриджей. Глаза Гедеона были прикованы к нему, словно в гипнотическом трансе. Во рту снова пересохло, но теперь причина была иной. Прежний трепет страха никуда не исчез, он все так же тугим узлом сжимал его изнутри, но к нему примешалось глубокое, мучительное желание. Он взял пальцы Уолдина в рот. Мысль о том, чтобы пойти дальше, угодить ему, вызвала в нем волну чистой, всепоглощающей страсти, которая обрушилась прямо в пах. Он ощутил, как его член, вновь, невероятно, напрягся в тесноте брюк. Пуговицы поддались. Не расстегивая брюки полностью, Люмьер просто высвободил его. Его член, массивный, тяжелый и полностью возбужденный, предстал перед ними во всем своем великолепии. Это было завораживающее зрелище: покрытый венами, увенчанный головкой, он был воплощением той власти, что исходила от этого мужчины. На самом кончике блестела капля предсеменной жидкости. – Взгляни на себя, – прошептал Люмьер, обвив себя рукой и медленно проводя ею от основания к вершине. – Твой взгляд уже затуманился. И ты этого жаждешь. Желал с той самой минуты, как увидел меня в конюшне, верно? С момента, как почувствовал мой взор на себе. Гедеон не мог скрыть правды. В ответ он лишь издал едва слышный, прерывистый звук. – Открой рот. Слова были тихими, но не терпящими возражений. Хитклиф повиновался, его губы дрогнули, приоткрываясь на задыхающемся выдохе. Он чуть откинул голову, открывая шею – немой знак полного доверия и смирения. Уолдин приблизился. Его широкая, гладкая вершина коснулась приоткрытых губ Гедеона, оставляя на них солоноватый, мускусный отпечаток. Хитклиф вздрогнул, на мгновение закрыв глаза, но тут же заставил себя вновь их открыть. Это было слишком важно, чтобы не видеть. – Раздвигай губы шире. Он послушался, и Люмьер подался вперед. Но не стремительно, а медленно, неотвратимо, лаская и растягивая губы Гедеона. Ощущение наполненности, того, что его рот используется, было всепоглощающим. Вкус был густым, мужским, совершенно чужим и до безумия пьянящим. Это был Люмьер, во всей своей первозданной сути. Хитклиф инстинктивно сглотнул, его горло свела судорога. – Тише-тише, – прошептал Уолдин, касаясь макушки Гедеона другой рукой и перебирая непослушные металлические пряди. – Расслабься. Дыши носом. Почувствуй меня. Позволь мне быть с тобой. Слова поддержки, крепкая хватка в волосах, ощутимая, живая тяжесть на языке – всё это вместе начало рассеивать нарастающую панику Хитклифа. Он сосредоточился на словах Уолдина. Вдохнул воздух через ноздри, позволил челюсти расслабиться и пропустил Люмьера глубже. Головка коснулась задней стенки его глотки. Глаза наполнились слезами. – Превосходно, – похвалил Люмьер, в его голосе дрожали нотки наслаждения. – Мне так хорошо. – Он начал двигаться, плавно, ритмично, погружаясь и выходя. Трение было влажным, глубоким, всепоглощающим. С каждым движением чувствительная головка скользила по языку Гедеона, с каждым проникновением упираясь в напряженное кольцо горла. Мир Хитклифа сузился до этого: запаха кожи Люмьера и леса, терпко-соленого привкуса, плотного жара, движущегося во рту, мучительно-прекрасной хватки в его волосах, словно задающей ритм. Он сдался. Его собственные руки, безвольно лежавшие по сторонам, неуверенно поднялись. Они нащупали бедра Уолдина, которые облегала плотная, дорогая ткань. Он цеплялся за эту опору, пока его несли. Люмьер тяжело задышал, его движения стали более частыми и напористыми. Поверхностные движения приобрели глубину и настойчивость. Гедеон едва мог дышать, его подбородок был орошен смесью слюны и слез. Уолдин не ослаблял хватки. Он овладевал его ртом с неумолимой страстью, его взгляд прикован к завораживающему, но одновременно вызывающему зрелищу. – Ты рожден для этого, – прохрипел Люмьер, напрягая мышцы живота. – Милый маленький Гедеон Хитклиф, преклони колени предо мной. Твой отец умрет. Твой брат будет рыдать. Эта кокетка Оливия будет визжать. Эти слова, наполненные яркими образами, вызвали волну мурашек по спине Гедеона. Унижение стало частью наслаждения, тайной, которая делала происходящее еще более интимным, еще более общим. Он застонал от его напора, и Люмьер издал глубокий, гортанный звук. Темп нарастал. Контроль Уолдина ослабевал. Его движения стали неровными, превращаясь в резкие, отрывистые удары. Рука, державшая волосы Хитклифа, сжалась сильнее, не позволяя ему отстраниться. – Я кончу в твой рот, – заявил Люмьер, в его голосе звучало грубое, отрывистое обещание. – И ты проглотишь все. До последней. Капли. Ты слышишь? Не в силах произнести ни звука, Гедеон смог лишь издать слабый, соглашающийся стон. Его собственное тело откликнулось неожиданной, болезненной реакцией, причиняя дискомфорт, но одновременно разжигая глубинное желание. Приближающаяся угроза, её неизбежность, подтолкнули Люмьера к решительному шагу. С последним, мощным движением, он полностью вошел в Хитклифа, замирая в напряженном ожидании. Ощущение горячей, пульсирующей волны, наполняющей его, было ошеломляющим. Привкус стал ярче, интенсивнее – горько-соленый всплеск, с которым Хитклифу ничего не оставалось, кроме как принять. Он судорожно глотал, снова и снова, под прерывистые, сдерживаемые стоны Уолдина. Это было подавляющее, полное подчинение, физическое преобладание, которое захлестнуло его. Часть жидкости вытекла, оставляя влажный след. Наконец, обессилев, Люмьер медленно отстранился, его тело расслабилось. Гедеон издал сдавленный вздох, жадно хватая воздух, ощущая боль в челюсти и саднение в горле. Он остался на коленях, дрожа, чувствуя привкус Уолдина на губах и в глубине живота. Люмьер смотрел на него с выражением сытого, почти злобного триумфа. Он вытер большой палец о подбородок Хитклифа, а затем… – Убери это, – прошептал он хриплым голосом, взывая к остаткам разума. Гедеон автоматически облизнул палец, словно это было неотъемлемой частью нового, извращенного ритуала. – Вставай, – произнес он. Хитклиф, вопреки протестам собственного тела, поднялся. Опустошенный, но в то же время наполненный странной, возбуждающей энергией, он наблюдал, как Люмьер, приведя себя в порядок, с элегантной небрежностью застегнул брюки – резкий контраст с предшествующими событиями. – Иди сюда, – позвал Уолдин, усаживаясь на нагретый солнцем камень. Он притянул Гедеона к себе, не силой, а лишь обняв за плечи. Этот внезапный переход к почти нормальному общению сбил Хитклифа с толку. Слишком обессиленный, чтобы сопротивляться, он прижался к теплому телу. Рука Люмьера, поглаживая его по спине – неожиданный, но успокаивающий жест, – шептал: – Ты прекрасно справился. Гораздо лучше, чем я смел надеяться. Неожиданная похвала затронула самые глубины души Хитклифа. Слеза, вызванная не удушьем, а потоком эмоций, прочертила путь по его испачканной грязью щеке. Он чувствовал себя сломленным, ненужным, но какая-то его, глубоко скрытая и прежде неосознанная часть, ликовала, понимая, что все идет именно так, как должно. Рука Люмьера, соскользнув со спины, обхватила талию и легла на ширинку. Гедеон вздрогнул от прикосновения, новая волна жара прокатилась по его телу. – Ты все еще такой твердый, – заметил Люмьер, проводя пальцами сквозь ткань по напряженному члену. – Такой нуждающийся малыш. Тебе понравилось? Служить мне? – Да, – выдохнул Гедеон, не в силах сдержать признание, которое было чистой правдой. – Я знаю, что это твоих рук дело, – прошептал Люмьер, его пальцы с ловкостью, отточенной опытом, принялись за пуговицы на ширинке Хитклифа, медленно расстегивая их. Он высвободил пульсирующий член Гедеона, который мгновенно откликнулся, наливаясь кровью, становясь алым и источая влажную смазку. – Какой послушный инструмент. Такой искренний в своем стремлении. На этот раз он не стал полагаться на свою руку. Вместо этого он осторожно уложил Хитклифа на ровный, отполированный временем камень. Мягкий, прохладный мох ласкал его обнаженную спину. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву дуба, рисовали золотые узоры на его коже. Над ним, на фоне ослепительного неба, вырисовывался силуэт Уолдина. – Раздвинь ноги. Гедеон повиновался, его сердце забилось о ребра с неостановимой мощью. Теперь он чувствовал себя иначе. Невыразимо уязвимым. Он лежал, беззащитный, на этом природном алтаре из мха и камня. Люмьер опустился на колени между его бедер. Он не касался члена Гедеона. Вместо этого его руки нежно скользнули по внутренней стороне бедер Хитклифа, вызывая трепет, заставляя его вздрагивать. Руки поднялись выше, к его бедрам, к животу. Они были ласковыми, исследующими, почти благоговейными. Контраст с прежней резкостью был поразительным, глубоко трогающим. Затем Люмьер склонил голову. Первое жаркое, влажное прикосновение его языка к головке члена Гедеона было настолько ошеломляющим, что Хитклиф издал сдавленный стон и выгнулся дугой. Он… он собирается… Эта мысль была невыносимой, переполняющей. Люмьер не стал сдерживаться. Его рот полностью оплел член Гедеона, лаская его языком, втягивая и обхватывая губами. Испытываемые им ощущения были за гранью понимания. Эта полная смена ролей ощущалась как акт милосердия, как высшая награда. Руки Хитклиф потянулись к волосам Уолдина – не для того, чтобы управлять, а чтобы удержаться, привязать себя к этой ошеломляющей реальности. Люмьер медленно, в глубоком, тягучем ритме, посасывал его член, его рот стал оазисом, полным влажного, обжигающего блаженства. Каждый его жест отдавался в Гедеоне электрическим разрядом, пронзающим до самого сердца. Он чувствовал, как острые зубы Люмьера царапают его, как его язык прижимается, как мягкие щеки втягиваются. Все происходило с такой тщательностью, с таким самозабвением, что полностью поглощало. – Люмьер… Я… я больше не могу… – прошептал Хитклиф, его бедра сами собой начали двигаться навстречу. Уолдин издал влажный стон, его тело сотряслось. Его губы блестели, глаза потемнели. – Ты можешь, – хрипло ответил он, голос был полон усталости. – И ты это сделаешь. Кончи мне в рот. Дай мне ощутить тебя. Снова поглотив его, на этот раз его рука коснулась мужских достоинств Гедеона, ласково перекатывая их в своей ладони. Эта двойная атака оказалась сокрушительной. Вершина наслаждения Хитклифа наступила с пугающей быстротой. Он издал низкий, дикий стон, который эхом прокатился по маленькой поляне, и завершил свой оргазм прямо в рот Люмьера. Уолдин принял все, что тот смог ему дать, нежно посасывая его до тех пор, пока Гедеон не обессилел, дрожа от избытка чувств. Когда все было позади, Люмьер встал, вытирая рот тыльной стороной ладони. Он взглянул на Хитклифа, который лежал на камне, опустошенный и блестящий от пота. – Нам нужно привести тебя в порядок, прежде чем мы уйдем, – произнес Люмьер с деловым спокойствием, будто они только что закончили легкую пробежку. Он протянул руку. Гедеон взял его за руку, позволил Уолдину помочь себе подняться и подвести к ручью. Холодная, кристально чистая вода обожгла его разгоряченную кожу. Люмьер снова опустился на колени и плеснул водой на живот и бедра Хитклифа, смывая всякие следы с удивительной, невозмутимой заботой. Он достал из кармана чистый носовой платок, чтобы вытереть Гедеона, а затем помог ему застегнуть брюки. Пока Гедеона приводили в порядок, словно драгоценность или дорогую вещь, он обнаружил на внутренней стороне своих бедер следы. Это были крошечные, бледные синяки – отпечатки пальцев Люмьера. Уолдин, окинув его оценивающим взглядом, произнес: – Ты хорошо выглядишь. Затем он бережно взял лицо Гидеона в свои ладони, большим пальцем поглаживая его припухшую нижнюю губу. – Сейчас, должно быть, ты чувствуешь себя совершенно опустошенным. Но помни, ты – мой. И никогда этого не забывай. Он повернулся и направился обратно к лошадям, оставив Хитклифа у ручья. Солнце начало опускаться за горизонт, заливая деревья длинными, тягучими тенями. Обратная дорога обещала быть долгой. Впереди его ждал привычный мир, мир его семьи. Но Гедеон, испытывая одновременно пугающее и захватывающее чувство уверенности, осознал, что ни он сам, ни тот мир уже никогда не будут прежними. Его сердце принадлежало Люмьеру. Эта мысль коснулась его потрескавшихся губ, оставив фантомный вкус на языке, глубокую, ноющую боль в костях. Он последовал за Уолдином к лошадям, его шаги стали тише, а покорность – не внезапным шоком, а пугающей, укоренившейся реальностью. Люмьер уже был у своей лошади, в его глазах вновь зажегся знакомый, собственнический блеск, когда он взглянул на Гедеона.