---
15 февраля 2026 г., 16:54
дорогой дневник ‐ саркастично, почти что как отъёбку, думает кацуки, когда день заканчивается и в мозгу одновременно с этим реально появляется понимание, что очередной день действительно кончился точно так же, как и предыдущие, а он всё это время залипал в никуда.
когда мина, прихватив в охапку ещё и киришиму, тащит его в какие-то ебеня, то поездом, то пешкодрапом, то автобусом, появляется ощущение, что жизнь если не идёт снова, то хотя бы проявляет себя именно как жизнь, а не, мать его, существование.
мина с киришимой залипают на стенд с мороженым со вкусом алкашки, тыча на разные позиции и в четыре руки выискивая в интернете отзывы, типа, что вкуснее, вслух одновременно с этим думая, куда пойти после - в тц, чтобы спастись от жары, или в парк, похожий на лес больше, чем то вырубленное нечто, рядом с которым раньше жили их родители.
кацуки цыкает языком от жары, ощущающейся, как плюс сто тысяч, оттягивает от горла уже прилипшую с потом худяшку и называет продавщице позиции, добавляя, что оплатит.
опыт знакомства с алкоголем кончился на пиве в далёкие четырнадцать, когда кто-то из батиных друганов на традиционных летних шашлах плеснул ему по-тихому, а потом их всех поочерёдно полоскало, только по разным причинам, но если коктейли действительно такие же не противные, как повторяющее их мороженое, то на следующий день рождения можно и бахнуть.
как дети, мина с эйджиро поочерёдно пробуют мороженое друг друга и показывают цветные языки, понимая, что в "голубые гавайи" красителя не пожалели; тычут уже кацуки, типа "да попробуй, с нами окрасишься".
тупая подъёбка, типа "да я уже", слетает мысленно в адрес самого же себя даже без желания орать или визжать, как сука.
ярко-голубой пломбир, напоминающий фруктовый лёд, вместе с не то синей, не то плесневелой вафлей кацуки пихает в рот, откупаясь своей пина-коладой, и вместо языка показывает стандартный средний палец в количестве двух штук.
если в мороженое реально добавили алкоголь, то ему даже понятно, почему в следующие полчаса мина на нём виснет, то с одной стороны подбегая, то с другой, то в плечо тыча, то селфи пытаясь сделать, то подключая эйджиро, чтобы тот искал подходящие песни.
в тц они закупаются бесполезным хламом и в парке тире лесу снимают тик-токи.
конец дня снова выжимает кацуки, и он пишет закономерное "иди нахер", когда ему в личку прилетает предложение посмотреть, сколько людей успели заценить чудом выложенные видюшки.
"дорогой дневник" почти посерьёзке становится у кацуки любимым мемом, и когда он в шараге, и когда со своим чокнутым сквадом, ну и когда тодороки, потягивая свой выёбистый айс-сратте на молоке кокосовой козы, говорит своё такое же выёбистое "хочешь поговорить об этом?", потому что все дети мажоров в определённый период времени познают на себе слово психотерапия, и начинают тянуть остальных в эту секту здоровья башки.
кацуки в своей любимой манере жаловался на прокрастинацию, желание выть и невольное почти-подражание онегину в самой его душной форме.
принцип типа "берёшь и делаешь" через не могу срабатывал всё реже, уступая лени, и время своё, до девятимесячного ада оставшееся, по ощущениям он просто добровольно спускал в трубу или ещё куда, под неизменный звук слива в толчке.
американо, когда, всё-таки, пришлось смочить высохшую глотку, обжёг рот со всеми внутренностями.
звучное "даблядь" сорвалось уже как разумеющееся само собой.
ситуация ощущалась настолько гейской, насколько она вообще могла таковой быть.
они сидели в каком-то аналоге старбакса, как счастливая гей-парочка, с учётом, разве что, того, что эпитет со счастьем был лишним, и обсуждали беды с башкой, и преисполненный тодороки, которому снизили дозу антидепрессантов, даже не говорил шуток про кацуки и транквилизаторы, хотя надо было.
с почти онемевшего от боли языка слетает цык.
это напомнило уже другую ситуацию, как они, кажется, полгода назад шкерились более явно чуть ли не от всего мира, жались по углам да тёмным подворотням, и как раз в районе с этой кофейней.
тогда, правда, главной проблемой была более явная злость со всего подряд, и сейчас она не исчезла таинственным образом, просто ощущалась ещё противнее, и пустоту после себя оставляла почти зияющую, как та же чёрная дыра в какой-то песне.
на очередную попытку что-то сказать кацуки выдыхает короткое "нахер иди".
как достаточно осмелевший и привыкший к такому элементу общения, тодороки придвигается сильнее, чтобы не перегибаться через стол, и на выдохе тянет "проводишь?"
они шкерились не только по тёмным углам на улице, но и по комнате самого тодороки, когда вся его семья расходилась.
самый старший из его братьев удивительным чудом влился в компанию мины и эйджиро, умудряясь давать обоим мастер-классы и хорошую фору во всём, что сейчас в соцсетях было популярным, в то время как оставшиеся два сиблинга были себе на уме, и существование с ними было похоже на "ты не лезешь ко мне, я не лезу к тебе".
кацуки почти не было стрёмно, когда тодороки, как приличный мальчик, представил его своим домашним - не как парня, естественно, потому что их матери, как оказалось, хорошо общались и могли просплетничать друг с другом по телефону до самого конца своих пакетов связи.
сам тодороки, когда узнал об этом, дёрнул едва заметно уголком губ - "да это у нас семейное" - и получил за шутку вполне серьёзный и ощутимый удар в бок, после которого они целовались полчаса, соревнуясь, кто лучше кусается.
их до сих пор никто не спалил, а если кто-то что-то и заподозрил, то благоразумно о этом молчал.
кацуки даже был готов сказать спасибо - цедя сквозь зубы и нехотя, но это уже другой разговор, ибо важен результат, а не процесс.
"смотря какой процесс" усмехался тодороки, наученный всё той же миной, и кацуки глаза закатывал да рявкал в трубку "чему вы, блядь, учите этого великовозрастного пиздюка", под аккомпанемент из чужого смеха, разумеется.
и, вообще-то, в том самом смысле, он с тодороки был согласен.
и, конечно же, они не орали на весь свет о том, что умели не только держаться за руки.
это ощушалось, как что-то правильное, когда они впервые повздорили и по всем канонам начали рукопашку, перекатываясь по матрасу да поочерёдно сбрасывая друг друга опасно близко рядом с краем.
когда он уронил тодороки грудью вниз, хватая правую руку и прижимая её локтем почти к самому позвоночнику, ситуация не могла кончиться чем-то, кроме стояка.
она и кончилась - до смешного обоюдным.
когда в следующие разы то ли злость, то ли, всё-таки, моча била в голову, они дрались так же, сразу на постели, чтобы наставить поменьше синяков и не нести потом горячечные тела до спальни.
когда они заваливаются в квартиру, родаки тодороки, естественно, на работе, его сиблинги находятся как минимум в других концах города, и они позволяют себе начать целоваться сразу в прихожей, когда с громким хлопком и щелчком замка закрывается дверь.
когда эмоции появляются, пусть это злость, пусть сплошное тупое желание, кацуки чувствует себя ожившим.
он вжимает тодороки в стену, пока комкает пальцами рубашку, жмурится до пятен и кусает-кусает-кусает, словно это сделает ощущения в сотню раз ярче.
едва не сшибая вещи, почти наощупь, они тянутся к комнате - "почему твоя чёртова спальня вообще находится в самом конце этой чёртовой квартиры?" - "заткнись хотя бы сейчас."
тодороки ловко подставленной подножкой и таким же приёмом роняет его на кровать, не давая опомниться и наваливаясь сверху; ледяными пальцами прижимает запястья к сбитому покрывалу.
кацуки приличия ради дёргается, изображая попытку вернуть себе контроль над ситуацией, кусаясь сильнее и вяло рыча, чтобы сразу свою пассивность не выдавать.
"руки" - зыркает на него тодороки, когда отпускает и стягивает вещи.
"боишься, что начну сопротивляться?" - "заткнись, пожалуйста."
тодороки любил во время их импровизированных "прелюдных" драк прикладывать больше сил, ронять лицом в подушку или, пользуясь своей позицией, с оттяжкой раскрытой ладонью бить по заднице.
домашний тепличный мальчик знал и что такое кинк, и что такое шлепки, и у каких людей в его конкретном окружении кинк на шлепки бывает.
тихий на первый взгляд тодороки обожал кусать в загривок или, в зависимости от положения, почти приказывать - "смотри мне в глаза", "стони", "проси" - отчего у кацуки на самом деле тотально рвало крышняк.
сейчас тодороки успевает пригнуться в сторону, когда кацуки вперёд резко порывается; уклоняется от рук и чуть не падает с кровати, но повторяет приём, отдавая должок с первого раза - они меняются местами, когда тонкие, холодные пальцы придавливают запястье к спине.
"ты плохо изображаешь инициативность, бакуго."
кацуки опирается лбом о подушку, смотрит краем глаза через плечо, скалясь и немо обещая минимум скорую смерть.
эту же скорую смерть, пришедшую за ним самим, он чувствует, когда кусает подушку, как девственник, когда почти скулит от быстрых толчков и дёргается от шепота и дыхания ‐ "громче" - щекочущих кожу.
в духе тодороки было пользоваться его абсолютной, почти беспрекословной податливостью и открытостью в подобные моменты, и, конечно же, этот ублюдок сгребал его пятернёй за волосы, отрывая от подушки, вжимал в матрас грудью и придушивал на самом пике, заталкивая обратно в глотку смешанную со стонами ругань.
в неразборчивых словах тодороки могли быть даже важные вопросы, на которые кацуки в забытьи отвечал неизменным согласием, которое, не будь шумоизоляции, слышала бы вся соседняя квартира, и сейчас он запрокидывает голову, жмурясь, когда вспышки перед веками ослепляют, тоже тянет послушно-согласное "да" на непонятные фразы, сливающиеся в один сплошной шум.
когда прошибает кайфом, будь это тодороки, собственные руки или руки всё того же тодороки, жизнь действительно кажется продолжающейся, во всём своём ярком виде.
пока тянутся долгие секунды с вязко-приятной пустотной лёгкостью в мыслях, тодороки даже мягко целует его в искусанный затылок, трогает сухими губами лоб, зачесав волосы.
"если ты посмел сказать хоть слово о мозгоправе во время секса, - лениво думает кацуки, - то я тебя придушу."
именно это мажористый ублюдок и говорил.
и если рэй-сан со своими старшими детьми не вернётся до ужина, то кацуки точно использует не подушку, а собственные руки с бёдрами для исполнения обещания.
