Повесть о том, как один принц двух генералов помирил

      — Не удивительно, что ни одному из вас не дарят открытку «Любимому коллеге» на Праздник середины осени, — бормочет Пэй Мин, потирая лоб. Му Цин и Фэн Синь, последние пятнадцать минут переругивавшиеся из-за очередной статьи расходов бюджета, которые они втроём собрались сегодня утверждать, чудесным образом умудряются расслышать его слова за собственными возмущёнными криками — мгновенно перестают спорить и одновременно оборачиваются, вперяя в него два раздражённых взгляда. Пэй Мин думает о том, чем умудрился насолить Линвэнь, чтобы она отправила его проверять бюджет именно с этими двумя. Ворох свитков, к которым за полчаса ожесточённого спора никто даже не притронулся, начинает с тихим шуршанием сползать со стола.       — Кто бы говорил, — цедит Му Цин, возвращаясь на своё место, и бросает на Фэн Синя короткий взгляд, в котором ясно читается, что их разговор не закончен и они, вероятно, продолжает его дома. Пэй Мин вскидывает руки.       — Эй, я бы попросил! Лично меня все любят!       — Половина присылаемых тебе открыток подписана женским почерком, — вставляет Фэн Синь, присаживающийся рядом с Му Цином и убирающий с его плеча растрепавшиеся чёрные волосы — осторожным, абсолютно домашним жестом, словно и не посыпал его обильными ругательствами ещё пять минут назад. Пэй Мин, давно бросивший попытки разгадать таинственные правила, по которым южные боги войны мирятся и ссорятся, только отмахивается.       — Это мелочи! По крайней мере, коллектив меня уважает. И! — Он торжественно приподнимает указательный палец, чтобы они прочувствовали всю весомость аргумента. — И у меня есть друзья!       — У нас тоже есть друзья! — парирует Фэн Синь, возмущённо складывая руки на груди, в то время как Му Цин подозрительно сощуривает тёмные глаза, моментально напрягается и цепко переспрашивает:       — Хочешь сказать, нас не уважают?       Пэй Мин благоразумно решает, что проще притвориться, что не расслышал. Вместо этого он сосредотачивается на Фэн Сине.       — Неужели? Назовите хотя бы одного вашего друга. Его Высочество не считается!       Му Цин открывает рот и тут же закрывает его. Он и Фэн Синь обмениваются быстрыми растерянными взглядами, и Пэй Мин внутренне торжествует. Позволив себе лёгкую самодовольную улыбку, он продолжает:       — Я же говорил! Может быть, если бы с вами было проще работать, люди бы к вам потянулись. Берите пример с меня!       — Людей, которые потянулись к тебе, прозвали небесными опухолями не без причины, — холодно напоминает Му Цин, и Фэн Синь многозначительно кивает. Пэй Мин пожимает плечами с нарочитой беспечностью, хотя сердце на долю секунды колет печалью.       — Что поделать, мирская молва — морская волна. У нас освободилось место в компании, может, кто-то из вас хочет присоединиться?       Фэн Синь на мгновение выглядит так, словно готов искренне обдумать это предложение. Му Цин замечает краем глаза выражение его лица и тут же твёрдо берёт его под руку, метнув на Пэй Мина такой испепеляющий взгляд, словно тот прямо сейчас сорвётся с места и уволочёт ничего не подозревающего Фэн Синя в «логово разврата», как выразился Му Цин несколько недель назад (откуда взялось это выражение, Пэй Мин не имеет ни малейшего понятия, потому что, во-первых, у кого повернётся язык назвать его дворец логовом, а во-вторых, никакого разврата там не происходит! не каждый день, по крайней мере).       — Нет, — отрезает Му Цин тоном, не допускающим возражений. Пэй Мин, и не рассчитывавший на положительный ответ, снова пожимает плечами и переводит взгляд на Фэн Синя, которого, судя по всему, совершенно не смущает, что его держат за руку с такой сокрушительной силой, что у него наверняка должна переломаться пара костей — он невозмутимо опускает свободную руку на колено Му Цина, поглаживает, и тот моментально расслабляется, выдыхает и разжимает пальцы. Из линии его плеч и прямой спины утекает напряжение; даже глаза становятся мягче, а настороженный изучающий взгляд — расфокусированнее. Пэй Мин наблюдает за всем происходящим со смесью ужаса и восхищённого любопытства, словно подглядывает за тигром, мирно пришедшим на водопой. Видеть гордого и холодного генерала Сюаньчжэня таким присмиревшим, почти приручённым (хотя Пэй Мин никогда не упомянул бы об этом вслух, ему не хочется поближе познакомиться с саблей Му Цина, спасибо большое) — это дорогого стоит. Пэй Мин многое бы отдал, чтобы узнать, что Фэн Синь такого с ним сделал после событий на горе Тунлу, что убедило Му Цина хотя бы иногда втягивать когти — но надо отдать ему должное, в чём бы ни заключались его тактики в спальне и за её пределами, они работают. Существовать в одном пространстве с Му Цином всем стало немного легче.       Но святые небеса, стоит ему оказаться вдвоём с Фэн Синем… У Пэй Мина начинает болеть голова от одной мысли об этом. Можно было подумать, что прогресс в их отношениях позитивно отразится на их рабочей этике, но, разумеется, нет — если уж на то пошло, с ними стало ещё невыносимее работать, потому что они по-прежнему не замечают никого, кроме друг друга, что делает любую дискуссию с их участием абсолютно бесполезной. Всё, что изменилось, это явный эротический подтекст, добавившийся к их взаимной одержимости. И Пэй Мин был бы последним, кто стал бы возражать против эротического подтекста в любой возможной ситуации, кроме той, в которой он вынужден утверждать с этими двумя бюджет Небесной столицы на следующий год! Право слово, чем он так провинился перед Линвэнь?       — В любом случае, — начинает Му Цин тем собранным, профессиональным тоном, который Пэй Мин за годы работы с ним обозначил для себя как «мне не интересен никто в этой комнате, но я обязан работать с вами, и вы об этом пожалеете», — генерал Мингуан, не припомню, чтобы мы…       — …спрашивали твоё мнение по этому вопросу, — как ни в чём ни бывало заканчивает Фэн Синь. Пэй Мин испытывает соблазн уползти под стол, потому что знает по опыту, что, когда они начинают заканчивать друг за другом предложения, посторонним для их же собственного блага не рекомендуется подходить ближе, чем на десять ли. Му Цин искоса глядит на Фэн Синя, перебирающего его волосы, и, не сбившись, продолжает:       — Мы уже обсуждаем бюджет намного дольше…       — …чем того требует здравый смысл.       — И нам осталось ещё двенадцать статей…       — …которые мы собирались утвердить до вечера.       — Если мы не поторопимся, то не закончим…       — …до самого утра.       Му Цин резко поворачивается, раздражённо сверкая глазами.       — Перестань заканчивать за мной!..       — …предложения, — не моргнув, договаривает Фэн Синь, и, тут же опомнившись, примирительно поднимает руки. — Я по привычке!       Пэй Мин решает, что ему нужно продышаться, и поднимается со стула. К нему тут же приковываются два внимательных взгляда.       — Перерыв, — мотает головой Пэй Мин, — перерыв!       Фэн Синь непонимающе хмурится.       — Но мы делали перерыв всего…       — …полчаса назад! — явно непроизвольно заканчивает за него Му Цин и, слишком поздно спохватившись, прикусывает язык и едва заметно краснеет. Пэй Мин великодушно решает не комментировать произошедшее и широкими шагами выходит в пустой просторный коридор. Пока большие тяжёлые двери за его спиной не успевают захлопнуться, он ловит краем уха ласковое и поддразнивающее «Не заканчивай за мной предложения, значит, да?», ответом на которое служит приглушённо-шипящее «Заткнись! Я по привычке!».       Пэй Мин прикладывает два пальца к виску.       — Я сделаю всё, что угодно, — произносит он на одном дыхании, как только звенящая тишина в духовной сети сменяется узнаваемым вдумчивым молчанием, — всё, что угодно, обещаю, только пожалуйста, забери меня от них.

***

      Дверь в кабинет распахивается так резко, что чуть не разлетается на щепки, врезавшись в жалобно вздрогнувшую стену. Фэн Синь подскакивает на стуле от неожиданности, мажет кистью по свитку и, громко ругаясь, едва не опрокидывает чернильницу, в последний момент успев её подхватить. По спине пробегает холодок от мысли, сколько документов ему пришлось бы переписывать.       — Почему я твоя жена?! — обвиняет Му Цин с порога, не тратя времени на приветствия. Фэн Синь поднимает глаза, и ему хватает одного короткого взгляда на Му Цина, яростно теребящего свиток в дверях, чтобы отодвинуть подальше чернильницу и отложить безвозвратно испорченный отчёт. Что-то подсказывает ему, что надеяться на мирное продолжение рабочего дня уже всё равно бессмысленно.       — Ты… моя кто? — выдаёт Фэн Синь, когда его мозг наконец осознаёт, в чём именно Му Цин обвиняет его на этот раз. — Но ты не… мы ведь даже… я…       Он озадаченно сводит брови, пытаясь выбрать, какой ответ имеет наименьшие шансы ещё сильнее разозлить Му Цина, сверлящего его напряжённый взглядом, и в итоге осторожно спрашивает:       — А ты хочешь?..       Фэн Синь даже не думал, что люди способны так стремительно и густо краснеть.       — Конечно, нет! — поспешно отвечает Му Цин и, к счастью, наконец заходит внутрь и прикрывает за собой дверь. — Нет, нет и нет! Так что потрудись объяснить это своим верующим.       — Нашим верующим, — напоминает Фэн Синь, потому что они объединили земли и храмы пятьдесят лет назад и потому что сам Му Цин не упускает шанса самодовольно поправить его, когда Фэн Синь об этом забывает. Му Цин раздражённо закатывает глаза.       — Поверь, в этом безобразии ответственны именно твои. Мои бы такого никогда не написали!       Фэн Синь смотрит, как Му Цин беспокойно шагает из стороны в сторону, и думает предложить ему присесть, но, заметив лихорадочный блеск в чужих глазах, быстро отказывается от этой идеи и вместо этого поднимается сам, пытаясь выгадать удачный момент, чтобы поймать Му Цина в объятия и заставить прекратить нервное хождение из угла в угол, пока он не накрутил себя ещё сильнее.       — Что они такого…       — Дерзость! — восклицает Му Цин, резко оборачиваясь. Фэн Синь, подошедший к нему со спины, получает волосами в лицо и растерянно моргает. — Неслыханная дерзость! Как у них только язык поворачивается сочинять такое… И о ком! Обо мне! Сначала посыпались десятки, нет, сотни молитв, в которых меня поздравляют, потому что мне, видите ли, так невероятно повезло с…       Му Цин возмущённо трясёт свитком в направлении неопределённого отрезка между коленями и бёдрами Фэн Синя.       — Со всем этим!       — Тут тебе некого винить, кроме самого себя, — отзывается Фэн Синь, даже не пытаясь спрятать самодовольную улыбку. — Нечего было столетиями распространять слухи. Надеюсь, тебе по душе последствия собственных действий.       Му Цин поджимает губы. По его лицу видно, что ему явно хочется поспорить, но он не может придумать достаточно весомые аргументы, так что в итоге останавливается на том, что уязвлённо выплёвывает:       — Это другое!       Фэн Синь не даёт ему увернуться от этого разговора, который забавляет его тем сильнее, чем больше он действует Му Цину на нервы. Он складывает руки на груди, осуждающе покачивая головой.       — Нет, это то же самое! Что, раз мы теперь живём вместе, ты считаешь, что только тебе можно…       Му Цин сверкает глазами.       — Да, только мне можно! — отрезает он с тем сосредоточенным выражением подозрительной настороженности, которое всегда ложится на него лицо за мгновение до того, как он вцепится Фэн Синю в руку и утащит подальше от назойливого небесного чиновника, разговор с которым, по его мнению, слишком затянулся. — И, и вообще! Это ещё пустяки по сравнению с тем, что они пишут о нашем браке!       Фэн Синю кажется, что он ослышался.       — Каком ещё браке?       Му Цин закатывает глаза.       — Вот именно!       Они давно решили, что заключение брака на Небесах влечёт за собой гораздо больше недостатков (в основном в виде внушительных гор документов, оформлять которые ни у одного из них нет ни малейшего желания), чем преимуществ, и потому единодушно согласились не тратить на это время. Они не Се Лянь с его Собирателем Цветов, которым непременно понадобилось устроить грандиозное торжество, от которого три мира и полвека спустя не могут прийти в себя. Если небожители будут играть свадьбу каждое столетие, то жизнь Небесной столицы, с таким трудом вновь налаженная, окончательно расстроится, потому что вместо работы все будут заняты лихорадочным подбором подарков для новобрачных, которые в любом случае выйдут в лучшем случае безвкусными, в худшем — вульгарными (когда они обсуждали их гипотетическую свадьбу, одна мысль о том, что делать с потоком бесполезных свадебных подарков, заставила Му Цина закатить глаза так сильно, что у него потом весь день болела голова). Так что нет, никакого бракосочетания, по крайней мере в ближайшее тысячелетие. Дворцы они, правда, всё равно перестроили в один, потому что так гораздо удобнее совещаться по поводу рабочих вопросов (общая спальня тоже стала ощутимым достоинством новой планировки, но в этом они набрались решимости признаться только спустя почти двадцать лет).       Фэн Синь трёт переносицу.       — Я не понимаю.       Му Цин с оскорблённым фырканьем бросает ему свитком в лицо.       — Сейчас поймёшь, не беспокойся! — Он теребит вышитую ткань на рукаве, пока Фэн Синь разворачивает свиток и вчитывается в него. — Мало того, что они не пойми с чего решили, что мы давно и счастливо женаты — и откуда только пошли слухи? если это Пэй Мин, видит небо, он ещё пожалеет, что вознёсся — так они вдобавок ко всему пришли к поразительному выводу, что ради нашей великой любви я обратился женщиной и согласился стать твоей верной женой! Новые сказания с таким сюжетом появляются каждую неделю, мы должны остановить это, пока не поздно! Это настоящее безумие!       — Конечно, безумие, — охотно соглашается Фэн Синь, проглядевший свиток до середины. — Какая из тебя жена, тебя невозможно заставить ничего делать по дому…       По тому, как быстро Му Цин переводит на него ледяной разъярённый взгляд, Фэн Синь понимает, что совершил большую ошибку.       — Ты бы ещё попробовал меня заставить, — цедит Му Цин, прищурившись. — Что я тебе сказал, когда мы съехались? Я не собираюсь…       — …стирать, убирать, штопать одежду, мыть полы, готовить, да-да, я помню, я помню! — скороговоркой выдаёт Фэн Синь, но предотвратить бурю уже не выходит: Му Цин мгновенно оказывается рядом и обвинительно тычет его пальцем в грудь.       — Может быть, всё это непотребство — твоих рук дело, а? Как же я сразу не додумался! Усыпил мою бдительность и решил отомстить за слухи и стихи о твоём мужском достоинстве, да? Не думал, что ты способен на такое коварство!       Фэн Синь, скривившись, отмахивается от его руки.       — Я тут не при чём и ты об этом знаешь! — Он вновь возвращается к чтению и тут же удивлённо приподнимает брови, чуть не поперхнувшись воздухом. — Сколько-сколько недель длилась наша брачная ночь?       Фэн Синь едва успевает дочитать свиток до конца, прежде чем Му Цин забирает его с презрительным фырканьем.       — Ты не относишься к нашей проблеме с должной серьёзностью!       — Я всего лишь уверен, что всё не так плохо, как ты себе вообразил. Верующие постоянно выдумывают себе новые фантазии, которые забываются через век или два. В конце концов, какого бога не изображали в легендах женщиной хотя бы раз?       — Пэй Мина! — тут же слышится сердитый ответ. Фэн Синь разводит руками.       — Это особый случай. Слишком много живых свидетельниц могут подтвердить, что он мужчина с головы до пят…       Не дослушав его, Му Цин, чей и без того скромный запас терпения, очевидно, подошёл к концу, в сердцах бросает свиток на пол и прячет пылающее гневным румянцем лицо в ладонях. На виду остаются только пунцовые кончики ушей.       — Почему это должен был быть я? — обиженно бормочет он. — Почему я твоя жена, а не наоборот?       Фэн Синь, решивший, что буря утихла и можно подобраться ближе, не опасаясь получить локтем в бок, подходит к показательно игнорирующему его Му Цину и обнимает за талию, опустив голову ему на плечо.       — Ты хочешь, чтобы я был твоей женой? — мягко поддразнивает он и на мгновение прижимается губами к нежной коже чужой шеи над воротником. Му Цин напрягает плечи и ничего не отвечает. — Мы можем это устроить. Мне приготовить тебе ужин? Или, может быть, починить одежду?       — Моя одежда всегда в полном порядке, в отличие от твоей, — бурчит Му Цин, не отнимая ладоней от лица. Фэн Синь смеётся и целует его прямо под алеющим ухом.       — Не очень хорошая из меня жена, раз тебе приходится самому штопать свои ханьфу. Если мой муж пообещает прийти в нашу спальню пораньше сегодня вечером, я постараюсь загладить свою вину.       Му Цин ахает с напускным возмущением и, наконец отведя руки от лица, поворачивается в объятиях Фэн Синя и хватает его за грудки.       — Это не смешно! Если не прекратишь сейчас же, я сделаю так, что ты ходить завтра не сможешь!       — Жду не дождусь, — с тихим смешком отзывается Фэн Синь и, взяв Му Цина под руку, ведёт к двери. — Поговорим об этом вечером.       Му Цин, разумеется, упирается, потому что никогда не стоит недооценивать, как силён в нём дух противоречия.       — Но я ещё не закончи…       — А я не закончил свою часть отчёта. Разве не ты вечно упрекаешь меня, что я не уделяю достаточно внимания нашим общим документам?       Эта мысль заставляет Му Цина на мгновение задуматься, и этого мгновения хватает, чтобы Фэн Синь открыл дверь в коридор.       — Да, но…       — Вот и славно, — заключает Фэн Синь, выводя Му Цина из кабинета и на прощание целуя его в висок. — Договорим вечером!       И он закрывает дверь. Несколько секунд за ней царит ошеломлённая тишина, но Му Цин быстро приходит в себя и, выплюнув гневное «Обязательно договорим, даже не сомневайся», уходит прочь.       — Тебе тоже хорошего дня! — отзывается Фэн Синь, вслушиваясь в его удаляющиеся шаги. Насвистывая прицепившуюся вчера мелодию, он поднимает с пола свиток, из праздного любопытства вновь разворачивает его, но, в очередной раз наткнувшись на подробные описания их брачной ночи (которая началась двенадцать параграфов назад, откуда только у людей берётся столько фантазии), проходится взглядом по чересчур подробным описаниям того, какое применение Му Цин нашёл своей женской форме, давит рвотный позыв и, смяв свиток, бросает его в кучу залитых тушью отчётов и неотправленных писем. Пожалуй, в жалобах Му Цина есть зерно истины. Фэн Синь даже думать не хочет, как бы он себя чувствовал, если бы подобное написали о нём. Но тем не менее — это ведь смертные, что с них взять. Вечно что-то придумывают, что-то пишут — контролировать этот процесс бесполезно, Фэн Синь об этом знает как никто другой, потому что пытался в своё время. Остаётся только смириться и не обращать внимания — ну поставят несколько пьес, ну потешатся слухами несколько десятилетий, ничего необратимого не произойдёт, верно?       Верно?

***

      Дверь святилища Водяных Каштанов сотрясается от настойчивого стука, едва не срывающего её с петель — столько в него вложено силы. Се Лянь, промывающий рис для завтрака в углу кухни, удивлённо вздёргивает голову. Кто бы это мог быть? Для визитов верующих ещё рано — жители деревни обычно подтягиваются ближе к обеду — разве что случилось что-то срочное? Или усталый и изголодавшийся путник пришёл просить еды и ночлега? Кем бы ни был таинственный посетитель, его терпение явно на исходе, судя по тому, как ходит ходуном бедная дверь. Стоит поскорей её открыть — было бы очень неловко просить Саньлана устанавливать новую… Се Лянь наскоро отряхивает руки от капель воды и с торопливым «иду, иду!» в три шага оказывается у двери, распахивает её — и чуть не сталкивается нос к носу со стоящей по ту сторону порога молодой женщиной, так и замершей с поднятым кулаком в руке. Се Лянь моргает. Женщина тут же опускает кулак и оправляет рукава, едва заметно краснея.       — Чем я могу быть полезен? — с ласковой улыбкой спрашивает Се Лянь, отмечая про себя, что его посетительница явно наделена недюжинной силой, раз едва не разнесла в щепки его входную дверь. Красотой, впрочем, она наделена в равной мере: статная, стройная, с очерченные строгими губами и обсидиановыми глазами, настороженно глядящими из-под длинных ресниц. По её ухоженной коже и волосам сразу видно, что это госпожа из богатой семьи — пусть и одетая странно, в дорогие, но мешковатые одеяния, словно с мужского плеча. Что-то в её уточнённом холодном лице, обрамлённом смоляными прядями, кажется Се Ляню смутно знакомым, но он не задумывается об этом слишком усердно и одаривает незнакомку ещё одной подбадривающей улыбкой.       Женщина, не оценив его дружелюбия, поджимает губы, нервно хмурясь.       — Можно я поживу у вас несколько… кхм, поживу, пока я не… в общем, поживу у вас?       Се Лянь только сейчас замечает на земле за её спиной кожаный мешок, доверху набитый небрежно скомканной одеждой, собранной в явной спешке. Он снова моргает, ещё более растерянно, усилием воли не позволяя вежливой улыбке сползти с лица.       — Прошу прощения?.. Мы… мы знакомы?       Женщина нетерпеливо цокает языком и закатывает глаза таким до боли знакомым движением, что Се Ляня тянет потереть уже его собственные глаза, чтобы удостовериться, что ему всё это не привиделось. Небеса, до чего же занятное выходит утро…       — Очень смешно, Ваше Высочество. — Посетительница подхватывает одной рукой кожаный мешок и протискивается мимо Се Ляня в святилище. — Не волнуйся, я сделаю всё возможное, чтобы моё пребывание оказалось кратким — у меня нет ни малейшего желания находиться вблизи твоего драгоценного Собирателя Цветов дольше, чем того диктует необходимость. А она, к сожалению, в данный момент диктует… Где у вас находятся свободные комнаты, налево или направо? Мне нужно, чтобы окна выходили на солнечную сторону — не меньше двух окон, если возможно. И отдельное место для гардероба…       — Му Цин? — наконец выдавливает из себя Се Лянь, последнюю минуту наблюдавший за происходящим в поражённом молчании. Незнакомка дёргает плечом, не оборачиваясь, и хмуро откликается:       — Он самый. Так где у вас гостевые комнаты?       У Се Ляня в голове вертится так много вопросов, что он не уверен, сможет ли озвучить хотя бы треть. Но попытаться всё же стоит, поэтому он неуверенно начинает:       — Как… Я имею в виду, что слу… Ты…       Он красноречиво машет рукой в сторону внезапной утренней гостьи — Му Цина, Му Цина, это Му Цин — в настоящую минуту снующей по его кухне, и устало трёт переносицу.       — Могу я поинтересоваться, что произошло?       Му Цин наконец оборачивается и складывает руки на груди (вернее, под грудью… под явно женской грудью, но Се Лянь предпочитает не задерживаться на этой мысли) с тем выражением злорадного торжества — выглядящем чужеродно на этом новом лице, но тем не менее прекрасно знакомым Се Ляню — которое принимал всякий раз, когда в их отрочестве Фэн Синю за что-то прилетало.       — Почему бы тебе не спросить об этом Фэн Синя, — нараспев произносит он. — Я ведь говорил ему! Говорил, что это серьёзно и надо принять меры, пока у нас не начались проблемы! Но он, разумеется, не слушал — естественно, зачем, ведь проблемы начались исключительно у меня, это же не его считают женой, конечно, нет, он же у нас воплощение мужественности на ножках…       Се Лянь несколько мгновений наблюдает за тем, как Му Цин нарезает круги по кухне, воздевая руки к потолку и возмущённо бормоча; только когда его друг спотыкается о подол слишком длинного ханьфу и чуть не падает, Се Лянь приходит в себя, поспешно поднимает забытый кожаный мешок с вещами и участливо опускает Му Цину руку на спину.       — Давай я провожу тебя в гостевую комнату, помогу приготовить ванну, ты расскажешь мне, что случилось, и мы вместе подумаем, как это исправить. Я полагаю, ты голоден?       Му Цин тяжело вздыхает. Его непривычно узкие и хрупкие плечи слегка расслабляются.       — Очень. Мне пришлось сбежать из дома до завтрака, пока этот увалень не проснулся и не заработал себе удар, увидев меня… вот так. — Он подозрительно косится на Се Ляня. — Пожалуйста, скажи мне, что у вас осталась еда от вчерашних подношений верующих.       Се Лянь смущённо откашливается.       — Нет… Но! — тут же ободрительно заявляет он, заметив, как мгновенно побледнел Му Цин, — я как раз собирался что-нибудь приготовить. Саньлан обещал скоро вернуться, и…       Му Цин тихо стонет и прячет лицо в ладонях.       — Мне следовало догадаться… не готовь на меня, Ваше Высочество: я голоден, но не настолько. Как-нибудь обойдусь. Заодно выясню, отчего умру быстрее — от голода или от унижения.       Се Лянь хлопает его по плечу с тихим смехом и удобнее перехватывает кожаный мешок свободной рукой.       — Ну-ну, мой друг, ещё слишком рано для таких мрачных мыслей! Я совершенно уверен, что боги ни от того, ни от другого умереть не способны. Да и потом, если тебя не станет, что я скажу Фэн Синю?       Му Цин приоткрывает один глаз и угрюмо смотрит на Се Ляня сквозь пальцы.       — Скажешь, что это его вина и что я же ему говорил.

***

      Когда Се Лянь, то и дело запинаясь, кашляя в кулак и отводя взгляд, заканчивает свой рассказ, Хуа Чэн с минуту молчит, недоумённо моргая одним глазом. Затем он запрокидывает голову и разражается приступом громкого звенящего смеха.       — Я же сказал не говорить ему! — сердито произносит Му Цин из-за двери выделенной ему спальни, у которой и происходил этот неловкий разговор. — Так и знал, что он будет злорадствовать!       — Мне нужно было как-то объяснить, откуда у нас в доме незнакомая женщина… — стушевавшись, поясняет Се Лянь, и дёргает мужа за рукав. — Саньлан, не смейся! Сам видишь, Му Цин очень переживает.       Хуа Чэн смахивает несуществующую слезу и, хихикнув ещё раз напоследок, наконец принимает серьёзный вид.       — Прости, гэгэ, но эта история уморительна. Я всегда знал, что твои друзья горазды создавать себе проблемы, но такого даже я от них не ожидал!       Му Цин бормочет за дверью что-то, подозрительно напоминающее проклятья вперемешку с угрозами. Се Лянь снова мягко дёргает Хуа Чэна за рукав.       — Ситуация действительно… необычная. Все знают, что Линвэнь или Повелителю ветра временами приходилось принимать ту форму, которая по душе их последователям, но они никогда не застревали в ином теле помимо своей воли. Это тревожный знак.       — Это знак, что подавляющее большинство верующих генерала Сюаньчжэня убеждены, что он — обворожительная хрупкая красавица, — невозмутимо пожимает плечами Хуа Чэн. Из-за двери доносится новый приступ проклятий, в котором Се Лянь различает «я прикончу этого болвана!» и «я же ему говорил!». — Только и всего.       Се Лянь громко вздыхает в десятый раз за это длинное непростое утро.       — Может быть, ты мог бы нам помочь, Саньлан? У тебя столько опыта в изменении облика, я подумал…       Дверь с тихим скрипом приоткрывается, и в Се Ляня вонзается цепкий взгляд двух тёмных раздражённых глаз.       — Мне его помощь не нужна! — твёрдо заявляет Му Цин в тот самый момент, когда Хуа Чэн отвечает:       — Боюсь, я ничего не смог бы поделать, гэгэ, даже если бы хотел. Пока его последователи не изменят своё мнение, он не вернётся в прежнее тело.       Се Лянь вздыхает в одиннадцатый раз. Что-то такое он и подозревал, но всё равно надеялся, что Саньлану удастся им помочь.       — Спасибо в любом случае. Мы будем думать, как справиться с этой ситуацией… Му Цин, ты, разумеется, пока поживёшь у нас.       Хуа Чэн моментально меняется в лице.       — «Разумеется»? Но, гэгэ…       — Ему некуда идти, — терпеливо объясняет Се Лянь. — Если он покажется так в своём дворце, расползутся слухи, и переубеждать придётся не только его верующих, но и других небожителей!       За дверью слышится раздражённое бормотание; Хуа Чэн закатывает глаз.       — Ясно. И он прибежал за помощью к тебе, потому что больше у него нет друзей.       Се Лянь не успевает придумать, что на такое ответить — потому что правду вообще непросто опровергать — как вдруг дверь в спальню распахивается, чуть не сбив его с ног, и в коридор выскакивает возмущённый Му Цин, всё ещё одетый в спадающее с него мужское ханьфу. Не теряя ни секунды, он подскакивает к Хуа Чэну, который оказывается выше его на полголовы, и тычет его пальцем в грудь с выражением праведного гнева на пунцовом лице.       — Эй! Во-первых, это не твоё дело. Во-вторых, как будто у тебя есть друзья!       Хуа Чэн медленно моргает, очевидно, привыкая к виду Му Цина в женском теле — Се Лянь может его понять, он сам ещё не до конца привык — и затем расплывается в самодовольной улыбке и отводит его руку от себя.       — Мне не нужны друзья. У меня есть деньги.       — Я…. — Му Цин, весь красный, давится возражениями. Его непривычно высокий голос срывается. — У меня они тоже есть!       Улыбка Хуа Чэна становится шире и зубастее. Он заводит руки за спину и слегка наклоняется, чтобы было удобнее заглянуть разъярённому Му Цину в глаза.       — Но у меня их больше.       Се Лянь, подавив двенадцатый вздох, осторожно приобнимает Му Цина за плечи и поскорее отводит в сторону, пока перебранка не переросла во что похуже.       — Довольно об этом. Му Цин мой друг и ему нужна моя помощь, поэтому он останется с нами, пока вся эта ситуация не разрешится.       — Почему бы ему не попросить помощи у его мужа? — выпрямившись, спрашивает Хуа Чэн с искренним интересом. Му Цин выворачивается из полуобъятий Се Ляня и оглядывается через плечо, прищурившись.       — Во-первых, он не мой муж, а во-вторых, потому что это его вина! Он запустил всю эту ситуацию, он не уследил за слухами среди наших последователей, хотя я его предупреждал! Так что я временно съехал. Пусть поживёт один и подумает над своим поведением.       Он нервно поправляет складки свисающего с него ханьфу.       — И в-третьих, потому что этот идиот боится женщин! Он в обморок упадёт, если окажется рядом со мной! Я же теперь весь… я… О небо, это невыносимо! Всё это, это, это…       Му Цин скользит ладонями по изгибам тонкой талии, округлых бёдер и выпуклой груди, и беспомощно закрывает пылающее румянцем лицо руками.       — А что у меня между ног, я даже смотреть боюсь!       — Полагаю, ничего примечательного, — услужливо подсказывает Хуа Чэн. Се Лянь цокает языком.       — Саньлан…       — А ты вообще молчи! — взрывается Му Цин. — Стоишь здесь и радуешься моему горю! Какой стыд, о небо, какой стыд…       Се Лянь уже открывает рот, чтобы его утешить, как вдруг по краю его сознания проносится тихий звон, и в следующий миг его черепную коробку наполняет встревоженный голос Фэн Синя.       — Ваше Высочество?       — Да? — отзывается Се Лянь, приложив пальцы к виску. Фэн Синь шумно выдыхает с ощутимым облегчением.       — Я так рад, что ты ответил. Му Цин с тобой? Я с самого утра не могу с ним связаться, и никто не знает, где он. Никто даже не видел, как он покидал дворец! Я спросил всех, кого только можно, и…       Се Лянь складывает брови домиком. У него формируется нехорошее подозрение, которое, как подсказывает его опыт знакомства с Му Цином и Фэн Синем, обычно подтверждается.       — Он со мной. Мы… Погоди минуту. — Он отнимает пальцы от виска. — Му Цин, ты не рассказал Фэн Синю о своих планах?       Му Цин фыркает, подбоченившись.       — Нет. Я ведь сказал, всё происходящее — его вина. Я на него обижен, поэтому мы не разговариваем. И я специально поменял пароль в духовной сети, чтобы он не надоедал.       Хуа Чэн хихикает в кулак. Се Лянь трёт лоб, неверяще качая головой.       — А ты сказал ему, что вы не разговариваете?       Му Цин смотрит на Се Ляня со снисходительным сожалением, словно он ляпнул несусветную чушь.       — Конечно, нет. В этом весь смысл того, чтобы с кем-то не разговаривать.       Се Лянь подавляет вздох и возвращается в духовную сеть.       — Му Цин с нами, всё в порядке. То есть, всё не в порядке, потому что он… временно превратился в женщину, и он считает, что в этом виноват ты, потому что ваши верующие решили, что Му Цин твоя жена, так что он с тобой не разговаривает и будет жить у нас, пока мы не найдём решение этой проблемы. — Се Лянь переводит дух. — Есть какие-то вопросы?       На секунду в духовной сети виснет оглушающая тишина, и Се Лянь позволяет себе тщетную надежду, что вопросов не будет и он сможет вернуться к приготовлению завтрака. Затем:       — ЧТО??!!??!!?!       Се Лянь морщится и трясёт головой, чтобы избавиться от звона в ушах. Что ж, стоило сразу догадаться, что это утро растянется надолго.

***

      — …и я говорил ему десять, нет, двадцать, нет, тридцать раз, я предупреждал, что его безответственность и невнимательность рано или поздно обернутся проблемами, но он меня не слушал, разумеется, нет, он никогда меня не слушает, и вот где мы теперь? Я застрял в женском теле, возможно, на целую вечность, и чья это вина? Даже представить не могу, что…       Се Лянь, склонившийся над свитком, приподнимает свободную руку. Второй он держит кисточку для каллиграфии, потому что где-то на третьем часу этого оживлённого диалога, в котором он помимо воли выполняет роль посредника, он понял, что запоминать тирады Му Цина бесполезно, и начал их конспектировать, чтобы, как только в безразмерных лёгких Му Цина закончится воздух, передать все его претензии Фэн Синю, терпеливо ждущему по ту сторону духовной сети.       — Постой-постой, я не успеваю! — Се Лянь макает кисточку в чернильницу. — «Невнимательность рано или поздно…»       Хуа Чэн, мрачно наблюдающий за происходящим с другого конца кухни, подаёт голос:       — Смех, да и только. Поговори с ним сам и не втягивай гэгэ в ваши разборки.       Му Цин вздёргивает нос.       — Я же сказал, я с ним не разговариваю! Это он хочет разговаривать со мной, и Его Высочество по собственному желанию вызвался помогать.       Се Лянь, только что закончивший пересказывать монолог Му Цина Фэн Синю, слабо улыбается в качестве подтверждения, что он ввязался в этот бардак по доброй воле, но тут же едва не подскакивает на месте, когда в его ушах раздаётся поток отборной брани.       — Я не… Фэн Синь, нет, я не буду ему это передавать. Если тебе так хочется, приходи сам и…       — Ну уж нет! — ощеривается Му Цин. — Если он приходит, то я собираю вещи и ухожу!       Хуа Чэн ухмыляется из угла, сверкая глазом.       — Отлично. Меня это более чем устраивает.       — …ни в какие ворота не лезет! — тем временем возбуждённо рассуждает Фэн Синь в духовной сети. Се Лянь практически видит, как тот шагает из стороны в сторону, яростно жестикулируя. — Это же просто смешно! Даже если я… ну, допустим, немного… самую капельку ответственен за произошедшее, это же не повод собирать вещи и сбегать, пока я сплю! Взрослые люди так не поступают! Я…       — Подожди, Фэн Синь, — перебивает его Се Лянь и, отняв пальцы от виска, находит взглядом нахохлившегося на раскладном стуле Му Цина.       — Он признаёт свою ответственность, но считает, что твой побег был опрометчивым поступком.       Хуа Чэн морщится и с выражением вселенской скуки на лице уходит из кухни. Му Цин хмыкает.       — Нет смысла лгать, Ваше Высочество, ничего он не признаёт. А мой побег был единственным способом не потерять моё достоинство и предотвратить его сердечный приступ. Как, по-вашему, повёл бы себя Фэн Синь, если бы обнаружил рядом с собой обнажённую женщину с утра пораньше? От его крика Небесная столица обрушилась бы на землю.       Се Лянь про себя признаёт правоту Му Цина, но благоразумно не заявляет об этом вслух и вновь прикладывает пальцы к виску.       — Му Цин считает, что сделал это ради твоего же блага, зная твои… сложные отношения с женщинами.       — Скажи ему, чтобы не молол чепуху! То женщины, а это он! Это другое дело!       — Скажи ему, что никакое это не другое дело! И вообще, это и мой дворец тоже! Хочу, прихожу, хочу, ухожу, я перед ним не отчитываюсь!       — Скажи ему, что вопрос не в том, отчитывается он или нет! Что за глупости вообще!       — Скажи ему, что я всегда знал, что он считает мои чувства глупостями!       — Скажи ему…       — Скажи ему…       — Скажи ему…       — Скажи ему…       Се Лянь ощущает, что у него начинает кружиться голова. Он хлопает ладонью по низкому столику и поднимается, чуть не задевая подолом ханьфу стоящую у края чернильницу.       — Довольно! — Кухня мгновенно притихает. Духовная сеть — тоже. — Остановите это безобразие немедленно. Му Цин, прекрати подначивать Фэн Синя, Фэн Синь, прекрати подначиваться. У нас сейчас проблемы посерьёзнее, чем ваши домашние ссоры! Разберётесь с этим, когда снова съедетесь, и мне…       Се Лянь бросает взгляд на разбросанные по столу свитки, исписанные торопливыми иероглифами.       — И мне не придётся переводить бумагу, пытаясь наладить между вами диалог… Теперь. Му Цин, тебе что-нибудь нужно из дворца? Я полагаю, работать ты тоже будешь отсюда.       Присмиревший Му Цин задумчиво прикладывает палец к губам.       — Ты прав, Ваше Высочество… хм. Мои документы. Кое-какие свитки из моей личной библиотеки. Несколько карт. Пожалуй, всё. И передай ему, пусть не проронит ни слова о том, что со мной произошло — никому, абсолютно никому! А то знаю я этих сплетников.       — Но люди начнут задавать вопросы…       — Пусть придумает что-нибудь, — отмахивается Му Цин. — Ах да, я совсем забыл, что он не умеет…       Се Лянь жалеет свои уши и решает не передавать эту реплику Фэн Синю.       — Хорошо, мы что-нибудь сообразим. Скажем, что ты… в неплановом и бессрочном отпуске. Но Линвэнь всё равно понадобится ввести в курс дела, чтобы она могла отвечать на вопросы любопытствующих.       Му Цин задумывается на мгновение.       — Хорошо, Линвэнь можно. Она не станет болтать. Разве что с Пэй Мином… — Его глаза загораются холодным расчётом. — Если он начнёт что-то разнюхивать, я собственноручно его прикончу.       Се Лянь кивает и подсоединяется к духовной сети.       — Ему понадобятся его документы, карты, свитки из библиотеки — мы составим подробный список позже, да, Му Цин? — да, я сообщу тебе список вечером или самое позднее завтра утром; можешь рассказать Линвэнь, но больше никому. Для всех остальных Му Цин в отпуске неизвестно где и никто не знает, когда он…       — О, ещё кое-что! — внезапно восклицает Му Цин. Се Лянь приподнимает бровь. — Мне понадобятся нитки всех имеющихся у меня цветов и набор иголок.       Он издаёт мученический вздох, дёргает себя за широкий рукав свисающего с него ханьфу и договаривает с угрюмой решимостью человека, который собрался сделать что-то чрезвычайно неприятное хотя бы ради того, чтобы упрекать этим окружающих:       — Буду подшивать одежду.

***

      Очередной гость появляется на пороге Се Ляня через две недели.       За это время в святилище Водяных Каштанов выработался новый распорядок дня: Му Цин обычно поднимается на рассвете, тихо завтракает (все приёмы пищи он, закатывая глаза и непрестанно жалуясь, готовит сам, объясняя это недоверием к кулинарным навыкам Се Ляня) (Се Лянь на это ни капли не обижается, в глубине души признавая, что недоверие оправдано), затем запирается в своей комнате и работает до обеда; вечером Се Лянь связывается с Фэн Синем и устраивает двум генералам ежедневную совместную рабочую сессию, во время которой они обмениваются идеями, отчётами и — периодически — оскорблениями.       — Фэн Синь, нет. — Се Лянь с тихим вздохом сжимает переносицу. — Я уже сказал, что не буду ему это передавать. Потому что! Он мой друг, я не могу говорить ему такие вещи в лицо!       Му Цин хмыкает, шурша бумагой. На его губах играет понимающая усмешка.       — Не стесняйся, Ваше Высочество. Чего я только от него не слышал за эти годы… Он как беззубая собака: лает, но не кусает. — Заметив опустившуюся паузу, Му Цин поднимает глаза на колеблющегося Се Ляня, хлопает густыми ресницами и настойчиво кивает. — Так ему и передай. Слово в слово.       Помявшись, Се Лянь пересказывает Фэн Синю это нелестное сравнение. Ответ заставляет его стыдливо раскашляться.       — Он говорит… кхм, он говорит, «ну разумеется, это ты у нас горазд кусаться».       Лицо Му Цина мгновенно заливается румянцем; Се Лянь не может не думать о том, что в женском облике он краснеет ещё быстрее и гуще, чем в мужском.       — Всё, этот разговор окончен, — нетвёрдым голосом заявляет Му Цин, закатывает глаза и рукава и резко поднимается из-за стола. — Я проголодался, пойду приготовлю себе обед. Увидимся за столом, Ваше Высочество.       Се Лянь провожает его тонкую — женскую, женскую, всё ещё женскую — фигуру взглядом и вздыхает.       — Он просил сообщить тебе, что сегодняшняя встреча окончена.       — Дай угадаю, он просто выскочил из комнаты с каким-нибудь драматичным восклицанием?       Се Лянь даже не пытается спрятать улыбку: всё равно не от кого. Он переминается с ноги на ногу.       — Почти. Скажи, твои усилия уже дали какие-нибудь плоды?       Духовная сеть разражается тяжёлым вздохом; Се Лянь не может видеть Фэн Синя, но уверен, что тот сейчас устало потирает лоб.       — Ещё нет. Я являюсь во снах к сотням верующих каждую ночь и пытаюсь убедить их, что Му Цин не мо… кхм… не моя жена и вообще ничья не жена, я талдычу и талдычу, что нет, он не стирает вещи и не готовит еду, но разве им есть до этого дело? Я уже начал говорить, что это я чиню одежду и мою полы, чтобы втемяшить им в головы, что Му Цин этим не занимается! Но результатов пока не заметно. Думаю, это займёт ещё некоторое время.       Се Лянь неопределённо мычит. Они молчат минуту или две.       — Неужели его никак не получится уговорить вернуться в наш дворец? — наконец произносит Фэн Синь. В его непривычно тихий голос прокрадывается робкая печаль. — Домой?       «Ко мне», остаётся висеть невысказанным в воздухе. Се Лянь открывает рот и тут же снова его закрывает, пытаясь подобрать слова.       — Фэн Синь, — медленно начинает он, — как бы тебе не хотелось это признавать, в решении Му Цина есть зерно истины. Возможно, будет лучше для всех, если вы останетесь порознь, пока он… в женском теле.       — Я ведь уже говорил, Ваше Высочество, Му Цин — это Му Цин! Вы с ним рассуждаете так, словно я сбегаю сверкая пятками от каждой попадающейся мне на глаза девицы. К вашему сведению, я общаюсь с Линвэнь каждый день! Неба ради, у меня даже есть ребёнок!       — Но сможешь ли ты поручиться, что выдержишь, если Му Цин в женской форме будет рядом с тобой дни напролёт? В вашем дворце, в вашей спальне, в вашей постели?       Фэн Синь не отвечает. Се Лянь кивает сам себе и терпеливо продолжает, понизив голос:       — Я думаю, он боится, что увидит на твоё лице ужас или отвращение… боится, что ты начнёшь его избегать. Ты ведь знаешь Му Цина: он лучше отвергнет сам, чем рискнёт быть отвергнутым.       Духовная сеть молчит ещё несколько мгновений. Затем, устало:       — Мне нужно подумать. До свидания, Ваше Высочество.       Когда Се Лянь выходит на кухню, Му Цин ожесточённо нарезает редьку точными, выверенными движениями. Не поднимая головы, он спрашивает:       — Фэн Синь наконец закончил ныть?       Се Лянь останавливается рядом с ним. Нож мерно скребёт по разделочной доске: раз-два, поднять, раз-два, поднять.       — Он скучает по тебе.       Нож замирает на секунду. Потом снова: раз-два, поднять, раз-два, поднять, раз-два…       — Я не вернусь, пока всё это не закончится, — выдавливает Му Цин, и его тонкий голос подозрительно дрожит. — Он считает, что выдержит, потому что он самоуверенный дурак, но если вдруг… если он посмотрит на меня и решит, что я ему отвратителен в этом теле?       — Я ему так и сказал, — отвечает Се Лянь, подходя ближе. Му Цин бросает на него хмурый взгляд.       — Зря. Теперь он, того гляди, решит, что я о нём забочусь…       Се Лянь коротко смеётся, когда нож врезается в следующую редьку с особенным остервенением.       — Му Цин, вы живёте вместе пятьдесят лет. Боюсь, ты поздно спохватился.       В дверь громко и вежливо стучат; Се Лянь оборачивается, Му Цин вскидывает голову и прищуривается.       — Собиратель Цветов?       — Саньлан обещал вернуться только на следующей неделе, — моргает Се Лянь. — Наверно, это кто-то из жителей деревни.       Когда он открывает дверь, на пороге его встречает улыбающийся Пэй Мин, едва не потирающий руки от удовольствия и весь лучащийся жизнерадостным предвкушением, словно лиса, забравшаяся в курятник. Се Лянь всем телом ощущает накатывающую головную боль.       — Добры… — начинает он, но его тут же перебивает Му Цин:       — Ну? Кто там?       Улыбка Пэй Мина становится ярче, а глаза загораются лукавым любопытством.       — Это он?       Се Лянь читает в хитроватом выражении лица Пэй Мина, что они оба прекрасно понимают, о ком идёт речь. Отпираться бесполезно — Се Лянь осознал это в тот момент, когда Му Цин задал вопрос — пусть его голос и звучал по-женски тонко и мелодично, но недовольная интонация была настолько безошибочно муциновской, что её без труда распознал бы любой, кто разговаривал с ним хотя бы раз. Пэй Мин работал с Му Цином несколько столетий. Если у него и были какие-то сомнения, сейчас они окончательно развеялись.       — Линвэнь? — выдыхает Се Лянь, решив не ввязываться в битву, которую заведомо проиграл. Пэй Мин пожимает плечами.       — Она намекнула, до остального я догадался сам. Поймите, Ваше Высочество, я просто не могу упустить такую возможность! Я уговаривал этого упрямца обратиться в женщину столетиями, потому что был уверен, что из него выйдет та ещё роковая красотка! Я всего лишь хочу убедиться, что не ошибся. Могу я взглянуть одним глазком? В исключительно… эстетических целях.       Се Лянь качает головой.       — Мне жаль, генерал Мингуан, но…       — Это Пэй Мин? — раздражённо доносится сзади. Се Ляню кажется, что он слышит шуршание натачиваемого ножа, и он с тихим стоном прячется лицо в ладонях; Пэй Мин привстаёт на носки, заглядывая ему за плечо. — Скажи ему, пусть выметается!       — Генерал Сюаньчжэнь, — мурлычет Пэй Мин. — Разве так встречают старых друзей?       — Никакие мы не друзья! Вон отсюда, иначе я выброшу тебя в окно!       Се Лянь отнимает руки от лица.       — Мы живём на первом этаже, — безрадостно напоминает он. Му Цин тут же вырастает рядом с ним, сжимая тонкие губы и сосредоточенно щуря тёмные глаза, метающие молнии. В руке он сжимает кухонный нож.       — Тогда я его кастрирую, — уверенно заявляет Му Цин со сдержанной радостью, словно решил проблему, над которой долго бился. Пэй Мин начинает пятиться, примирительно вскинув руки.       — Зачем же так сразу? Я всего-навсего хотел сделать комплимент! — Он окидывает Му Цина беглым внимательным взглядом и присвистывает. — Ты горячая штучка, Сюаньчжэнь! Я передам Наньяну, что он многое упускает!       Му Цин бросается вперёд, точно и быстро, будто кобра, хватает Пэй Мина за воротник и притягивает ближе.       — Вы хотите на собственном опыте проверить, владею ли я так же ножом так хорошо, как саблей, генерал? — спрашивает он, вертя между пальцев рукоять ножа с небрежной лёгкостью человека, всю жизнь державшего в руках холодное оружие. Его угроза несколько теряет вес из-за того факта, что его макушка достаёт Пэй Мину лишь до груди, но тем не менее достигает желаемого эффекта: Пэй Мин смотрит на блестящее в лучах солнца остриё, затем на Му Цин, и его улыбка приобретает виноватый изгиб.       — Спасибо, воздержусь. Приятного дня, генерал Сюаньчжэнь. — Он почтительно кивает Се Ляню. — Ваше Высочество.       Пэй Мин высвобождается из стальной хватки Му Цина и поспешно скрывается из виду. Се Лянь, последние пять минут игравший роль молчаливого наблюдателя, провожает его взглядом.       — Как думаешь, он кому-нибудь расскажет? — спрашивает он после короткой паузы. Му Цин подбоченивается и сдувает непослушную прядь со лба.       — Если понял намёк, то не расскажет. А если нет, я стащу его с Небес на землю и собственноручно удостоверюсь в том, чтобы на свет не появился больше ни один незаконный отпрыск генерала Мингуана.       Се Лянь склоняет голову набок и бросает на Му Цина изучающий взгляд.       — Ты ведь угрожал ему в шутку, верно?       Му Цин улыбается той тихой, нарочито скромной улыбкой, которая не предвещает ничего, кроме неприятностей.       — Возможно. А возможно, и нет. Пойдём в дом, Ваше Высочество, мне ещё надо дорезать редьку на обед.

***

      — Неприемлемо, совершенно неприемлемо… — ворчит Хуа Чэн. — Всё это было забавно, может быть, в первые три дня, но он живёт у нас уже полтора месяца! У него совсем нет совести?       — Я нахожусь с вами в одной комнате, если ты не забыл, — отвечает Му Цин тоном холодным, как льды на вершинах гор. Он цокает языком в притворном осуждении. — Вот оно, хвалёное гостеприимство Собирателя Цветов Под Кровавым Дождём! Если бы ты попал в подобное затруднительное положение, я бы без всяких сомнений предоставил тебе убежище в моём дворце.       Хуа Чэн презрительно фыркает.       — Очень смешно. Во-первых, я бы никогда не оказался в такой ситуации, потому что в отличие от вас, безнадёжных остолопов, у меня есть мозги. Во-вторых, мы оба прекрасно знаем, что ты бы скорее повесился на собственном поясе, чем протянул мне руку помощи.       Му Цин пожимает плечами.       — Справедливое замечание. — Он переводит взгляд на Се Ляня. — Ну как, Ваше Высочество? Он нашёл?       Се Лянь, одним ухом слушающий разворачивающуюся в комнате перепалку, другим внимающий бормотанию и ругательствам Фэн Синя, растерянно мотает головой.       — Пока нет.       Му Цин закатывает глаза.       — Сколько можно искать… я же сказал, она в тумбочке справа от кровати!       — Я и ищу справа! — гремит Фэн Синь. Се Лянь только вздыхает.       — Он говорит, что ищет справа.       — Скажи, что я имею в виду моё право, а не его право!       — Я тебя даже не вижу! Как я должен понять, где моё право, а где твоё! Кто так вообще выражается?       — Ты бы не отличил правую сторону от левой, если бы я тебя в неё носом ткнул!       — Ах ты… нашёл! Ваше Высочество, я нашёл!       Се Лянь, медленно теряющий веру в себя и в человечество, тут же поднимает голову, встрепенувшись.       — Он нашёл!       — Ну наконец-то, — отзывается Му Цин, вновь закатывая глаза с нежным раздражением. Он делает вид, что внимательно рассматривает свои ногти. — И недели не прошло.       Вся эта внеплановая утренняя сессия переговоров случилась из-за того, что Му Цин разбудил Се Ляня настойчивым стуком в дверь и заявил, что у Цоцо завтра день рождения и он ещё несколько месяцев назад подготовил ему подарок и оставил его во дворце, так что надо срочно связаться с Фэн Синем, чтобы тот не забыл взять его с собой на праздник. Се Лянь считает, что в этом деле нет ничего, что не могло бы подождать до завтрака, но Му Цин выглядел таким искренне встревоженным, что у Се Ляня не хватило духа ему отказать. Фэн Синь, которого тоже разбудили ни свет ни заря, без обиняков высказал всё, что он думал по этому поводу, но послушно отправился на поиски подарка для сына, которые затянулись на добрых полтора часа, что не обрадовало ни одного из их непосредственных участников плюс Хуа Чэна, наблюдавшего за происходящим со стороны.       — Поверить не могу, что он сам сшил это… для Цоцо, — говорит Фэн Синь спустя несколько минут молчания. Се Лянь ёрзает на полу, сгорая от любопытства.       — Что это?       — Игрушка в виде водяного дракона. Очень… очень красивая.       — Очаровательно, — улыбается Се Лянь и добавляет, кивнув Му Цину:       — Ему нравится твой подарок!       Му Цин фыркает, показательно отвернувшись и сложив руки на груди.       — Какая мне разница, нравится он ему или нет! Главное, чтобы подарок понравился Цоцо. Скажи, пусть он завернёт его получше и не порвёт по дороге, я… я долго над ним трудился. — Му Цин опускает взгляд, и его лицо искажает горькая сдержанная обида при виде собственного тела. Он сжимает кулаки. — Как и подобает верной жене, я полагаю. Его верующие бы наверняка оценили.       Се Лянь со вздохом передаёт услышанное Фэн Синю.       — Я стараюсь, правда! Делаю всё, что в моих силах! Пьесы переписываются, легенды переиначиваются, статуи разрушаются… Спроси, он не чувствует никаких изменений?       Му Цин в ответ закатывает глаза, хлопает себя по бёдрам, ощупывает грудь и невозмутимо произносит:       — Боюсь, я всё ещё женщина от макушки до пят, как и был сегодня утром. Может, мне раздеться, чтобы все удостоверились?       Хуа Чэн прикрывает ладонью единственный глаз.       — Даже не смей.       Се Лянь бросает на Му Цина сочувственный взгляд и произносит, вновь приложив пальцы к виску:       — Нет, изменений никаких. Остаётся продолжать ждать и надеяться.       — Ждать можно было и у нас во дворце, — привычно начинает причитать Фэн Синь. — Правда, скажи ему забыть про эти глупости и возвращаться! Я буду круглые сутки ходить с повязкой на глазах, если его это успокоит, пусть только… пусть только вернётся. Ваше Высочество, скажи ему. Пусть вернётся домой. Скажи, что его драгоценные бегонии зацвели, и он всегда выходит смотреть на них в первый день, когда они зацветают, он никогда не пропускает, и… пусть придёт хотя бы ради этого. Его цветы скучают без него.       Се Лянь отворачивается от Му Цина к стене, пряча печальную улыбку.       — Я передам. Может быть, по нему скучает кто-нибудь помимо цветов?       Фэн Синь не отвечает несколько мгновений. Потом тихо говорит:       — Спасибо за подарок для Цоцо. Я уверен, он ему очень понравится. До свидания, Ваше Высочество.       И духовная сеть моментально пустеет.

***

      Му Цин старается не смотреть лишний раз в зеркало.       Днём отвлекаться проще. Днём у него всегда хватает дел: расчертить границы на новых картах, написать сегодняшний отчёт, перепроверить вчерашний и подготовить материал для завтрашнего, сварить обед, вышить узор на рукаве (это уже от нечего делать), обменяться колкостями с Хуа Чэном, устроить сеанс взаимного расчёсывания волос с Се Лянем… забот полно. Но вечером, когда святилище Водяных Каштанов погружается в хрупкую тишину, когда Се Лянь и Хуа Чэн удаляются в свою спальню, когда Му Цин остаётся наедине со своим отражением в маленькой тесной комнате, залитой трепещущим светом единственной свечи… да, по вечерам избегать навязчивых мыслей особенно трудно. И не смотреться в зеркало — тоже.       Из бронзовой мутной глубины на него глядит молодая женщина с его глазами и чужим ртом, и Му Цин торопливо отводит взгляд, ворочаясь в постели — наблюдает за пляшущими на стене тенями, считает секунды, составляет список дел на завтра. Пытается вообще ни о чём не думать (безуспешно). Поворачивается на другой бок. Потом снова. И снова. С усталым вздохом ложится на спину, вперив невидящий взгляд в потолок, привычно скользит руками по постели, затем по животу — успокаивающими кругами, вверх-вниз. Веки сами собой смыкаются. Вверх-вниз, вверх-вниз… Его пальцы случайно касаются груди, и Му Цин распахивает глаза. Все мысли, которых он так усердно избегал целый день, наводняют разум; он подскакивает на кровати, сминая простыни и тяжело дыша. Его тошнит от этого тела. Прошло два с половиной месяца, а он всё ещё не может привыкнуть к… к этому: напряжению мышц в новых непривычных местах, изменившемуся тембру голоса, небольшой, но ощутимой тяжести в стеснённой груди, широким бёдрам… Му Цин зарывается пальцами в волосы и дрожаще выдыхает. Ему хочется проснуться от этого кошмара. Он старается не думать о том, что, если у Фэн Синя не получится переубедить верующих, кошмар вполне может стать реальностью до конца его очень долгой жизни.       Фэн Синь… Му Цин отнимает руки от лица и смотрит в стену, не моргая. Этот идиот. Му Цин не признался бы в этом под угрозой смерти, но ему не хватает знакомого присутствия рядом — тёплого, беспорядочного, громкого, надёжного в своём заземляющем постоянстве. Они вертелись вокруг друг друга восемь веков, и сейчас Му Цин ощущает себя слетевшим с орбиты, потерявшим баланс, бездумно вертящимся в пространстве. Его тянет обернуться, но он знает, что за его спиной зияет пустота, и не может заставить себя заглянуть ей в лицо. Это ощущается так неправильно. Как ножны без сабли, как колчан без стрел — нечто болезненно неполное. Они всё ещё не разговаривают, потому что Му Цин умеет держать не только саблю, но и обиды, и это щемящее, опустошающее отсутствие кричит громче любых слов.       Му Цин отвык от одиночества. Отвык от молчания, просачивающегося в остывшую комнату через щели в ставнях. После столетий, проведённых в спорах, ссорах, игривых перепалках и вдумчивых беседах с Фэн Синем, выделенная ему Се Лянем спальня ощущается непривычно… тихой. Это тоже кажется Му Цину неправильным. С Фэн Синем о тишине остаётся только мечтать, и Му Цин жаловался на это, притворяясь, что у него болит голова, потому что кое-кто не прекращает грохотать и беспрестанно сквернословить, и совершенно не заметил, как позволил себе привыкнуть к этой постоянной суете и шуму. Какая злая ирония.       Му Цин думает о том, что ему всё труднее вспоминать, как звучит голос Фэн Синя. Он иногда улавливает знакомые интонации в пересказах Се Ляня, представляет, как Фэн Синь произносит ту или иную фразу, но память начинает подводить его всё чаще и чаще. Помнит ли Фэн Синь его голос, закрадывается непрошенная мысль — голос, которым Му Цин больше не говорит и, возможно, не заговорит никогда?       Му Цин вздыхает и вновь укладывается на кровать. Может быть, Се Лянь прав и ему стоит наконец связаться с Фэн Синем напрямую. Кажется, эта пытка молчанием приносит больше всего страданий самому Му Цину; к тому же, за два с половиной месяца Фэн Синь наверняка успел осознать свою вину и раскаяться, так что урок — хочется надеяться — был усвоен.       Му Цин закрывает глаза.       И тут же распахивает их.       — Молитва для генерала Сюаньчжэня… — разносится в его подсознании чинный, нарочито серьёзный голос — тёплый, как нагретый солнцем мёд, густой, звучный, тот самый голос, который Му Цин так отчаянно пытался не забыть последние месяцы. Голос Фэн Синя.       — Да он издевается надо мной, — бормочет Му Цин, приподнимаясь на локте. Край его рта помимо воли дёргается вверх.       — Я очень надеюсь, что эта молитва попадёт к тебе, а не к твоим младшим служащим, иначе это будет очень, кхм, неловко. В любом случае. Мгм. Если ты слушаешь — надеюсь, ты слушаешь — то наверняка недоумеваешь, почему я вдруг решил тебе помолиться… да потому что с тобой больше никак не связаться, засранец! Два с половиной месяца мы не разговаривали! Два с половиной! И ты запрещаешь мне тебя навещать, потому что, видите ли, боишься, что меня хватит удар при виде тебя… чепуха! Полная чепуха!       Му Цин задерживает дыхание и ничего не отвечает — просто слушает. Впитывает всем телом переливы этого голоса, каждую интонацию, каждую паузу — всё до последней капли. Его пальцы слегка дрожат. Он сжимает ладонь в кулак и прячет её под покрывало.       — Может быть, я… может быть, мне тебя не хватает! Вот! — Фэн Синь останавливается, чтобы перевести дух. По спине Му Цина бегут мурашки. — Я знаю, что тебе, очевидно, никто не нужен и ты прекрасно справляешься и сам, но я… просто возвращайся домой, хорошо? В любой форме. В любом теле. Можешь до скончания веков на меня дуться, только делай это из нашей спальни. Твои бегонии цветут не так ярко, когда тебя нет рядом, и… пожалуйста. Возвращайся.       С губ Му Цина срывается дрожащий вздох, и он прикрывает рот ладонью. Его пальцы продолжают дрожать, но он не обращает на это внимание. Его мозг пылает, и мысли сменяют одна другую так быстро, что он едва успевает сосредоточиться на них: ответить? не ответить? Это финальная черта, это обрыв, с которого ему предстоит спрыгнуть, потому что пока Фэн Синь не видит и не слышит его, он может сохранить в воображении образ Му Цина в правильном, настоящем теле, но если он услышит его изменившийся голос в духовной сети, пути назад уже не будет. Маска треснет.       — Му Цин. Пожалуйста.       И Му Цин сдаётся.       — Что за невозможный человек, — бормочет он, прикладывая пальцы к виску и скороговоркой произнося пароль от духовной сети Фэн Синя. — Да?       Молитва прерывается. Му Цин почти слышит, как Фэн Синь затаивает дыхание, и старается сам не забывать дышать. Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот разорвётся.       — Это ты? — осторожно спрашивает Фэн Синь, и что-то внутри Му Цина ломается от робкой надежды в его голосе. Он облизывает пересохшие губы.       — Это я.       — То есть ты… ты со мной разговариваешь?       Му Цин фыркает, усаживаясь на постели и прислоняясь к спинке кровати, и поддразнивающе улыбается, на секунду забыв, что Фэн Синь не может его видеть.       — Очевидно, что да.       — Наконец-то! — с явным облегчением выдыхает Фэн Синь. — Я переживал, что ты… неважно. Я рад. Это же значит, что я прощён, да? Да?       Му Цин закатывает глаза и надеется, что по его тону это слышно.       — Да.       Ещё один облегчённый вздох. Потом, уже с привычным раздражением:       — Ты такая зараза.       — Я? — Му Цин садится прямее от возмущения. — А кто отмахнулся от меня, когда я рассказал о том, что творится в головах твоих верующих? Кто запустил всю эту ситуацию?       — А кто сбежал поутру, не сказав ни слова о том, что случилось и куда ты направился? — обвиняет Фэн Синь. Му Цин нетерпеливо сжимает переносицу.       — Я ведь уже объяснял…       — Му Цин, я знаю тебя восемьсот лет. И хочу знать ещё столько же. Понадобится нечто большее, чем превращение в женщину, чтобы изменить моё мнение, и поэтому я снова говорю: возвращайся домой.       — Но я ещё не обратился в…       — Неважно.       Му Цин переводит плечами с плохо сдерживаемым раздражением, вставшим горячим комком в горле.       — Ты говоришь так, потому что не видел меня. Что, если я застряну в этом теле навечно? Никогда не превращусь обратно, что тогда? Ты сможешь жить со мной, смотреть на меня, прикасаться ко мне?       Несколько мгновений духовная сеть молчит, и Му Цин ощущает, как по жилам разливается холодный страх. Он с трудом сглатывает. Наконец Фэн Синь мягко произносит:       — Я знаю, что хочу разговаривать с тобой каждый день — не через Его Высочество, а вживую. Хочу смотреть, как ты закатываешь глаза. Хочу сажать с тобой цветы и писать отчёты, зажигать свечи и собирать вишню из нашего сада — я хочу тебя. Всегда хотел, ещё до того, как признался в этом себе или тебе.       Фэн Синь умолкает на несколько секунд. Му Цин сжимает простынь так сильно, что костяшки пальцев бледнеют.       — И я понимаю, что жить с новым тобой может быть непривычно и странно поначалу. Но жить без тебя было бы невыносимо — я успел убедиться в этом за последние два месяца. Поэтому возвращайся ко мне. Любым. Правда, любым, только возвращайся.       Кто-то сдавленно всхлипывает, и Му Цин запоздало понимает, что это он сам. Он поспешно смахивает слёзы, проклиная своё изменённое тело за излишнюю эмоциональность.       — Му Цин?       Молчание.       — А-Цин?       — Я не… — опять всхлипывает Му Цин. Да что ж это такое! Как только женщины умудряются не ударяться в слёзы при каждом удобном случае? — Ты не можешь просто взять и сказать такое… и вообще, я с тоб-бой не разговариваю!       В голосе Фэн Синя сквозит тёплая насмешка, когда он произносит:       — Я думал, мы две минуты назад выяснили, что ты со мной разговариваешь.       Му Цин, овладевший собой, фыркает и ничего не отвечает. Пауза растягивается на минуту. Затем ещё на одну. На исходе третьей минуты Му Цин откашливается в кулак и говорит, изо всех сил стараясь звучать невозмутимо:       — Забери меня завтра после обеда. Только скрытно, чтобы ни одна живая и неживая душа в трёх мирах не заметила.       Он почти слышит широкую улыбку Фэн Синя, когда тот отвечает спустя мгновение:       — Хорошо.

***

      Му Цин открывает глаза.       Ощущения проступают одно за другим: мягкая прохлада шёлковых простыней, поскрёбывание ветвей яблонь по распахнутым ставням, солнечный зайчик, скользящий по плечу. Му Цин моргает. Он смотрит на высокий потолок, отчего-то кажущийся смутно знакомым, и потолок многозначительно смотрит на него в ответ. В святилище Водяных Каштанов потолки гораздо ниже. И, погодите, разве Се Лянь высаживал около храма яблони?       Ах да.       Воспоминания тоже проклёвываются не сразу, накатывая волнами отдельных вспышек. Стук в дверь — знакомый, нетерпеливый, раз-два-три, пауза, снова раз-два-три — так Фэн Синь всегда стучал в дверь их спальни в конце рабочего дня, если она оказывалась заперта. Мягкая, понимающая улыбка Се Ляня. Хуа Чэн, бормочущий: «Ну наконец-то. Я уж думал, он никогда не съедет». Ком в горле. Трясущиеся руки. Голос — громкий, заполняющий целую комнату: «Где он, Ваше Высочество?». Шаг вперёд. Ещё один. Ещё. Мысль, оседающая куском льда в желудке — а вдруг он сбежит в ужасе? Шаг. Шаг. Может, лучше сбежать первым? Шаг. Больше некуда шагать — Му Цин стоит перед дверью. Му Цин поднимает глаза.       Фэн Синь смотрит на него в упор, почти не дыша, только нервно двигая горлом; Му Цин выдерживает его взгляд, выпрямляя спину, и ищет в чужих напряжённых глазах — что-то. Страх. Отвращение. Разочарование.       Ищет и не находит.       Фэн Синь улыбается, открыто и радостно, и Му Цина тянет зажмуриться, словно он глядит на полуденное солнце.       — Пойдём домой?       Му Цину кажется, что он находит в себе силы кивнуть. Чья-то тёплая ладонь опускается ему на плечо, и голос Се Ляня мягко произносит:       — Всё будет в порядке.       Му Цин снова кивает, хотя он в этом совсем не уверен. Он плохо помнит, как закончился вчерашний день: в памяти всплывают обрывки нарочито домашних разговоров, прикосновения Фэн Синя — робкие и почтительные, словно Му Цин — фарфоровая статуэтка, которая может разбиться от любого неосторожного движения, и его взгляд, солнечный, ласковый, с затаённой тревогой. Му Цин заметил, что Фэн Синь исподтишка наблюдал за ним, точно беспокоился, что тот в любой момент сорвётся с места и сбежит. Истины ради, не то чтобы Му Цину не хотелось время от времени, когда страх стискивал горло особенно цепко, но он гнал прочь беспокойные мысли и думал о словах Фэн Синя, услышанных прошлым вечером: «Возвращайся ко мне. Любым. Правда, любым, только возвращайся».       Они заснули, неловко сцепив мизинцы, потому что Му Цин не был уверен, что он (или Фэн Синь, если уж на то пошло) способен выдержать что-то большее прямо сейчас. Но это было вчера. Сегодня — новый день, с новыми мыслями, новыми проблемами и новыми…       Му Цин распахивает глаза, когда его ладонь, выводившая круги на животе, привычно ложится на его грудь. Она… плоская. Совсем. Абсолютно. И явно, явно не женская. Му Цин подскакивает в постели, торопливо ощупывает себя, чувствуя, как холодеют руки и кровь начинает греметь в ушах. Он снова в своём теле! Никаких ошибок быть не может, он мужчина с головы до пят! Му Цин издаёт нервный мешок на грани всхлипа и зажимает рот ладонью. О небо, он поверить не может, что этот кошмар наконец-то закончился. Надо рассказать Се Ляню… надо рассказать Фэн Синю!       — Фэн Синь, — запинаясь, произносит Му Цин, и у него бегут мурашки по спине, когда его голос вновь звучит глубоким размеренным тембром, — Фэн Синь, просыпайся, я!..       Только тут он замечает, что фигура, лежащая в кровати рядом с ним, целиком укутана в одеяло и выглядит подозрительно… хрупкой и изящной. Му Цин останавливается на середине предложения.       — Фэн Синь?..       Фигура начинает шевелиться.       — Я же должен был как-то убедить их, что ты не моя жена, верно? — доносится из-под одеяла приглушённый грудной голос, который принадлежит отнюдь не Фэн Синю. — Я подумал, надо просто сказать, что ты не занимаешься всеми этими… женскими штучками. Вот я и начал являться верующим во снах и говорить, какой ты мужественный и сильный, размахиваешь саблей на поле боя, пока я чищу кастрюли и штопаю твои ханьфу дома… У меня было не так много идей, хорошо? Я был в панике! Я твердил им это два с половиной месяца, и они наконец мне поверили, но, очевидно, я…       На свет появляется взъерошенная женская голова. Му Цин с ужасом наблюдает за нахмуренными фэнсиневскими бровями на незнакомом лице.       — Очевидно, я перестарался. — Фэн Синь со стоном потирает лоб. — Только попробуй после этого сказать, что я никогда ничего для тебя не делаю.       Му Цин несколько секунд хлопает глазами в ошеломлённом молчании. Затем на его губах расцветает поддразнивающая улыбка.       — Разве я посмею так обидеть мою дорогую жёнушку?