Ничего не обещали

Вечер в Лондоне умирал медленно, захлебываясь в серой хмари, которая просачивалась сквозь щели оконных рам и оседала на подоконниках липкой пылью. В квартире Гермионы Грейнджер, напротив, было слишком много жизни. Драко Малфой сидел в кресле, которое казалось ему слишком мягким, почти засасывающим, и чувствовал, как внутри него медленно натягивается струна — тонкая, вибрирующая, готовая лопнуть от любого неосторожного звука. Запах запеченной курицы, смешанный с ароматом сушеных трав и дешевого воска свечей, казался ему удушающим. Это был запах «правильной» жизни, к которой он не принадлежал и, честно говоря, никогда не стремился. Но он был здесь. Снова. Потому что Гарри хотел этого. Потому что Гарри, в своем вечном поиске искупления и нормальности, нуждался в этих ужинах как в доказательстве того, что война действительно закончилась. Драко перевел взгляд на Гарри. Тот сидел напротив, и в свете магических светильников его лицо казалось высеченным из серого гранита. Семь лет после битвы за Хогвартс не прошли для него бесследно: морщинки в уголках глаз стали глубже, а в самом взгляде поселилась выжженная пустота, которую Драко знал слишком хорошо. Это была усталость человека, который слишком долго нес на плечах чужие ожидания. Гарри больше не был тем сияющим героем с плакатов, он стал «серым» — угрюмым, импульсивным и пугающе холодным, и, возможно, здесь не прошла бесследно его работа в Аврорате. — Драко, ты почти ничего не ешь, — голос Гермионы вырвал его из оцепенения. Она смотрела на него с той смесью жалости и понимания, которая всегда заставляла его внутренне содрогаться. Она знала. Она была единственной, кто видел их вместе в те редкие моменты, когда маски спадали. Она знала о ночах на Гриммо, о том, как Драко отчаянно ищет исцеления в объятьях Гарри, пытаясь спрятаться от собственного прошлого. — Благодарю, Грейнджер, я не голоден, — Драко приподнял бокал, демонстрируя безупречную улыбку, которая не затронула его глаз. — Вина вполне достаточно. Рон Уизли, сидевший рядом с Гарри, громко фыркнул, отправляя в рот внушительный кусок пирога. Рон всегда был для Драко воплощением всего того, что он презирал: шумным, неотесанным и слишком очевидным. Но сегодня Рон был другим. В его движениях сквозила странная, дерганая резкость, а взгляд, который он время от времени бросал на Гарри, был полон не привычного дружелюбия, а чего-то темного и едкого. — Конечно, Малфоям подавай только коллекционное из подвалов Мэнора, — пробормотал Рон, не глядя на Драко. — А мы тут, знаешь ли, люди простые. Нам и домашнее сойдет. — Рон, перестань, — Гермиона предостерегающе положила руку ему на плечо, но он сбросил ее. Гарри молчал. Он крутил в пальцах вилку, глядя в свою тарелку так, словно там были зашифрованы ответы на все вопросы мироздания. Его молчание было тяжелым, будто физически осязаемым. Драко чувствовал, как между ними натягивается невидимая нить, которая связывала их последние два года. Нить, на которой не было узлов в виде обещаний или клятв. Они просто были. В темноте, в секрете, в тишине Гриммо. — Кстати, о «простых людях», — Рон вдруг отложил приборы и выпрямился. Его лицо начало медленно наливаться нездоровой краснотой. — Гарри, я всё хотел спросить… Как там Чарли? Он ведь прислал тебе сову сегодня утром, верно? Драко замер. Имя Чарли Уизли прозвучало в комнате как удар хлыста. Он знал Чарли — старший брат Рона, драконолог, человек-костер и дикая магия. Полная противоположность Драко. Гарри вскинул голову. Его лицо, только что бледное, теперь стало мертвенно-белым. Он открыл рот, но не произнес ни звука. — Рон, пожалуйста, не надо, — прошептала Гермиона, и в ее голосе Драко услышал настоящий, неподдельный ужас. Она смотрела на Драко, и в ее глазах читалось: «Уходи. Уходи сейчас же». Но Драко не мог уйти. Его гордость пригвоздила его к месту. — А что «не надо», Гермиона?! — Рон взорвался. Он вскочил, опрокидывая стул, и его голос заполнил маленькую гостиную, отражаясь от стен. — Пусть все знают, какой наш Гарри молодец! Герой! Спаситель! Который не нашел ничего лучше, чем трахнуться с моим, блять, братом! Мир вокруг Драко начал медленно рассыпаться. Он видел, как Гермиона закрыла лицо руками. Он видел, как Гарри сжался в кресле, словно ожидая удара. — Ты думал, я не узнаю, Поттер?! — Рон почти кричал, брызгая слюной. — Думал, Чарли будет молчать? Он напился в прошлую субботу и выложил мне всё! Как ты приехал к нему в заповедник, как вы «обсуждали дела», а потом… Как ты посмел, Гарри?! С моим братом! В его палатке, на этих вонючих шкурах! Драко чувствовал, как ледяная волна поднимается от самых ног, заполняя легкие, мешая дышать. С Чарли Уизли. Не просто измена, а унижение. Гарри, который всегда был «сверху» в их отношениях, который доминировал и брал то, что хотел, подставился под этого рыжего укротителя ящериц. Это было не только предательство. Это было разрушение иерархии, которую Драко выстраивал в своей голове, чтобы оправдать свою зависимость от Поттера. — Рон, это было… это была ошибка, — голос Гарри был надтреснутым, чужим. Он наконец поднял глаза, и Драко увидел в них не раскаяние, а глубинный стыд, который бывает у пойманного на месте преступления зверя. — Мы выпили, я не соображал… — «Не соображал»?! — Рон истерически рассмеялся. — Чарли сказал, ты сам к нему пришел! Ты сам этого хотел! Ты трахался с ним так, будто… — Хватит, — голос Драко прорезал крики Рона, как скальпель. Он встал. Медленно, с безупречной грацией, которой его учили с колыбели. Его пальцы не дрожали, когда он поправлял манжеты. Его лицо было абсолютно спокойным — ледяная маска Малфоев, за которой можно было скрыть любые эмоции. — Благодарю за ужин, Грейнджер, — он посмотрел на Гермиону, игнорируя Рона, который застыл с открытым ртом. — Боюсь, подробности личной жизни твоего бывшего деверя — это не то, что я планировал обсуждать сегодня. Он перевел взгляд на Гарри. Тот смотрел на него с таким отчаянием, что на мгновение Драко захотелось ударить его — сильно, наотмашь, чтобы стереть это выражение с его лица. — Поттер, — Драко слегка склонил голову. — Надеюсь, шкуры были достаточно мягкими. Было бы прискорбно, если бы ты повредил свою… драгоценную спину. Он развернулся и вышел. Каждый шаг давался ему с трудом, словно он шел по битому стеклу. Он слышал, как за спиной Рон снова начал орать, как Гермиона что-то всхлипнула, но это уже не имело значения. Он вышел на улицу. Холодный лондонский дождь мгновенно намочил его волосы, но он не чувствовал холода. Внутри него бушевал пожар, сжигающий всё: их ночи, их тайны, его веру в то, что он был для Гарри чем-то особенным. Ничего не обещали. Эта фраза пульсировала в его висках. Да, они ничего не обещали. И именно поэтому эта боль была такой честной. Такой невыносимой. Драко аппарировал. Не в Мэнор. На Гриммо, 12. Он знал, что Гарри придет туда. Он знал, что Гарри будет пытаться «объясниться». И Драко собирался встретить его там — со всей своей гордостью, со всей своей яростью и со всей той любовью, которую он теперь ненавидел больше всего на свете.

***

Лондон за пределами защитных чар квартиры Гермионы встретил его не просто дождем, а липким, удушливым саваном, который, казалось, пытался просочиться под кожу, заполнить легкие и вытеснить оттуда остатки тепла. Гарри стоял на тротуаре, чувствуя, как капли воды стекают за воротник аврорской рубашки, но не спешил аппарировать. Ему нужно было это мгновение — холод, бьющий в лицо, и шум города, который не знал и не заботился о том, что «Мальчик-Который-Выжил» только что окончательно потерял остатки своего призрачного равновесия. В голове всё еще гремел голос Рона. Этот голос, обычно такой родной и предсказуемый, сегодня превратился в режущий кинжал, вскрывающий те пласты памяти, которые Гарри старательно замуровывал последние несколько месяцев. «С моим братом, Гарри?!» Гарри закрыл глаза, и перед ним, словно в проклятом омуте памяти, всплыли очертания Румынии. Это не было похоже на Лондон. Там небо было огромным, тяжелым от звезд, а воздух был наполнен не гарью и старыми заклятиями, а хвоей, сырой землей и специфическим, мускусным ароматом, который исходит от драконьей чешуи. Чарли Уизли был частью этого пейзажа — такой же грубый, настоящий и лишенный двойного дна. Гарри вспомнил тот вечер в заповеднике. Он приехал туда официально — расследование контрабанды яиц украинского железнобрюха требовало консультации специалиста. Но на самом деле Гарри бежал. Бежал от бесконечных отчетов, от серых коридоров Министерства, от необходимости каждый день принимать решения, которые стоили кому-то свободы или жизни. Он бежал от Драко, чья холодная, аристократическая любовь стала для него слишком сложной, слишком требовательной в своей негласности. Чарли просто протянул ему бутылку Огневиски. Они сидели у костра, и пламя отражалось в шрамах на руках Чарли — честных шрамах, полученных в честном бою с природой. Гарри тогда подумал, что его собственные шрамы — невидимые, глубокие, оставленные войной и политикой — никогда не заживут так красиво. — Ты выглядишь так, будто тебя отпинал копытами Гиппогриф, Поттер, — сказал тогда Чарли, и в его голосе не было жалости, только спокойное наблюдение. И Гарри сдался. Огневиски обожгло горло, размывая границы реальности. Когда Чарли коснулся его плеча, Гарри не отстранился. Ему отчаянно, до боли в суставах, хотелось перестать быть Гарри Поттером. Перестать быть тем, кто всегда ведет за собой. В той палатке, на жестких, пахнущих зверем шкурах, он позволил Чарли взять всё. Он позволил себе быть слабым, ведомым, почти безвольным. Это было падение, но в тот момент оно ощущалось как полет. Но сейчас, стоя под лондонским дождем, Гарри ощущал только липкий, удушливый стыд. Он аппарировал. Рывок пространства отозвался тошнотой. Площадь Гриммо встретила его привычным безмолвием. Старый дом Блэков, казалось, стал еще мрачнее, впитывая в себя его состояние. Гарри вошел в прихожую, и портрет миссис Блэк даже не шелохнулся — видимо, даже ее ядовитая натура пасовала перед той тьмой, которую он принес с собой. Он сорвал мантию и бросил ее на пол. Ему хотелось сорвать с себя и кожу, лишь бы избавиться от ощущения чужих рук, чужого запаха, который, как ему казалось, всё еще преследовал его. Он прошел в гостиную, и его сердце пропустило удар. Драко был там. Он сидел в кресле, идеально прямой, словно высеченный из слоновой кости. Свет от камина, который он зажег ленивым взмахом палочки, играл на его платиновых волосах, создавая иллюзию нимба над головой падшего ангела. Драко не обернулся. Он смотрел на огонь, и в его профиле было столько ледяного достоинства, что Гарри на мгновение захотелось развернуться и уйти, исчезнуть, лишь бы не сталкиваться с этим молчаливым судом. — Ты пришел, — голос Драко был тихим, лишенным эмоций, но Гарри услышал в нем звон натянутой тетивы. — Это мой дом, Драко, — Гарри прошел к бару и дрожащими руками налил себе виски. Стекло бокала звякнуло о графин — звук, показавшийся в тишине оглушительным. — Куда еще мне идти? — К Уизли, — Драко наконец повернул голову. Его глаза были холодными, как лед в середине зимы. — В Нору. Или обратно в Румынию. Я уверен, Чарли найдет для тебя еще пару свободных шкур. Гарри залпом выпил виски, чувствуя, как алкоголь обжигает пищевод, не принося облегчения. — Перестань, — бросил он, оборачиваясь. — Ты слышал Рона. Это была ошибка. Одноразовая, глупая ошибка. Я был пьян, я выгорел, я… — Ошибка? — Драко медленно встал. Его движения были плавными, будто кошачьими. — Ошибка — это перепутать ингредиенты в зелье, Поттер. А то, что сделал ты — это выбор. Ты выбрал его. Ты выбрал простоту и доступность вместо того, что было между нами. — Между нами ничего не было обещано! — Гарри сорвался на крик. — Мы никогда не говорили о верности! Ты сам хотел, чтобы всё было «просто». Чтобы никто не знал. Чтобы никаких обязательств. Так почему ты сейчас ведешь себя так, будто я нарушил священную клятву? Драко подошел к нему вплотную. Гарри почувствовал его запах — горький миндаль и свежий иней. Этот запах всегда действовал на него как наркотик, но сейчас он вызывал лишь новую вспышку каких-то спазмов. — Потому что я — Малфой, Гарри, — прошептал Драко, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — И если я допускаю кого-то к своему телу, к своей жизни, я ожидаю, что этот человек обладает хотя бы зачатками самоуважения. Но ты… ты опустился до Уизли. Ты позволил ему сделать с собой то, что я считал своим правом. Драко протянул руку и коснулся воротника рубашки Гарри, там, где под тканью скрывался шрам от старого заклятия. Его пальцы были ледяными. — Ты ведь был с ним не так, как со мной, — это было не утверждение, а вопрос, полный скрытой агонии. — Ты позволил ему… доминировать? Ты подставился под него, Гарри? Под этого рыжего урода? Гарри зажмурился. Стыд накрыл его с головой. Он вспомнил руки Чарли на своих бедрах, его тяжелое дыхание над ухом, свое собственное бессилие, которое тогда казалось спасением, а теперь — высшим унижением. — Это не твое дело, — прохрипел он, пытаясь отстраниться, но Драко не отпускал. — Теперь — мое, — Драко впился пальцами в его плечи. — Потому что каждый раз, когда ты будешь касаться меня, я буду чувствовать его на тебе. Я буду видеть, как ты с ним трахаешься. Ты уничтожил нас, Гарри. Гарри почувствовал, как внутри него что-то лопается. Вся усталость, весь гнев на Министерство, на Рона, на самого себя — всё это сфокусировалось на Драко. Он схватил Малфоя за запястья, сжимая их так сильно, что тот вскрикнул, и впечатал его в стену рядом с баром. — Ты никуда не уйдешь, — прорычал Гарри, глядя в расширенные зрачки Драко. — Ты будешь здесь. Ты будешь смотреть на меня. И ты примешь меня таким, какой я есть. Со всеми моими ошибками и моими шкурами. Магия дома Блэков отозвалась на его ярость — свечи вспыхнули ярким, тревожным пламенем, а тени в углах гостиной зашевелились, словно живые существа. Гарри видел страх в глазах Драко, но под этим страхом горело нечто иное — самое отчаянное желание, которое всегда связывало их крепче любых клятв. — Ты ненавидишь меня сейчас, — прошептал Гарри, прижимаясь своим телом к телу Драко, чувствуя, как тот дрожит. — Но ты всё еще хочешь меня. И это твое проклятие, Малфой. Такое же, как и мое. Он приник к губам Драко — не с поцелуем, с требованием. Это была война, и в этой войне не могло быть победителей, только двое проигравших, запертых в стенах старого, проклятого дома.