BDSM

Солнце клонилось к закату, и его последние лучи, пробиваясь сквозь тяжелые бархатные шторы, рисовали на полу длинные, причудливые тени. В комнате, больше похожей на будуар аристократки прошлого века, чем на спальню, царил полумрак, насыщенный ароматами старой кожи, лаванды и чего-то терпкого, едва уловимого. В центре этого пространства, на огромной кровати, застеленной черным шелковым бельем, разворачивалось действо, полное контрастов и безмолвной силы. Высокая, словно высеченная из благородного мрамора, Беллатриса возвышалась над ложем. Её чёрные, дикие, непокорные кудри водопадом спадали на обнаженные плечи, обрамляя бледное, аристократичное лицо с острыми скулами и горящим, безумным блеском в глазах. В этом взгляде читалась не просто похоть, а жажда власти - чистой, абсолютной, пьянящей. Под ней, словно драгоценная нота в этой мрачной симфонии, лежала Гермиона. Её скромность, обычно скрытая за школьной формой и стопками книг, сейчас обнажилась в самом прямом смысле, но приобрела новую, пугающую глубину. Оливковая кожа, мягко мерцающая в полумраке, была усыпана россыпью веснушек, которые сейчас, на фоне общего напряжения, казались не милыми, а трогательно-беззащитными. Её каштановые волосы разметались по подушке диким контрастом с ровным шелком. — Какая же ты... правильная, — голос Беллатрисы звучал низко, с хрипотцой, от которой по позвоночнику Гермионы пробегал табун ледяных мурашек. — Вся такая... идеальная. Книжки читаешь, правила учишь. — Она провела длинным, заостренным ногтем по внутренней стороне руки Гермионы, от локтя до самого запястья, не касаясь кожи, но оставляя за собой дорожку предвкушения. — Ску-у-учно. Гермиона сглотнула. Её грудь часто вздымалась, но не от страха. От предвкушения. В этих отношениях, начавшихся столь же неожиданно, сколь и порочно, она открыла в себе ту часть души, о существовании которой даже не подозревала. Часть, жаждущую подчинения, желающую раствориться в чужой, более сильной воле. И Беллатриса, с её безумным гением и абсолютной властностью, стала идеальным воплощением этого желания. — Ты знаешь правило. — прошептала Беллатриса, наклоняясь так близко, что её кудри коснулись щеки Гермионы. Дыхание обожгло ухо. — Сегодня ты не говоришь ни слова. Ты слышишь только меня. Ты чувствуешь только то, что я тебе позволяю. Гермиона кивнула, кусая губу, чтобы сдержать рвущийся наружу стон согласия. Влажный, шелковый платок легко, но непреклонно лег ей на глаза, погружая мир во тьму. Лишившись зрения, остальные чувства обострились до предела. Шорох ткани. Беллатриса, должно быть, встала с кровати. Звяканье металла - знакомый звук, от которого сердце Гермионы пропускало удар. Ящик тумбочки. — Руки. — приказ был тих, но не терпел возражений. Гермиона послушно вытянула руки над головой. Прохладная, гладкая кожа наручников сомкнулась на запястьях, пристегивая их к изголовью кровати. Не больно, но неумолимо. Первая граница. Первая сдача позиций. — Хорошая девочка. — промурлыкала Беллатриса. Пальцы её, теперь уже не только с острыми ногтями, а прохладные и уверенные, прошлись по животу Гермионы, очерчивая каждую веснушку, словно читая карту сокровищ. — Такая мягкая... такая податливая. И вся моя. Гермина выгнулась навстречу этим прикосновениям, но тело было зафиксировано, позволяя лишь ограниченную амплитуду. Это ощущение - быть полностью открытой, полностью уязвимой перед взглядом, которого она не видела, но физически ощущала на себе - было опьяняющим. Поцелуй. Не на губы. На плечо. Медленный, вбирающий, с легким прикусыванием кожи. Затем ещё один - на ключицу. И ещё - на внутреннюю сторону локтя, туда, где голубая жилка билась в бешеном ритме. Каждое прикосновение губ Беллатрисы было словно электрический разряд, заставляющий мышцы Гермионы сокращаться в сладкой судороге. — Знаешь, что я люблю в тебе больше всего? — голос Беллатрисы звучал прямо над ухом, дразняще и интимно. — Не то, как ты дрожишь. А то, как ты пытаешься это скрыть. Как твой умный мозг кричит «контролируй себя», а глупое тело уже всё мне отдало. В подтверждение её слов, рука Беллатрисы скользнула ниже, по бедру, сжимая его чуть сильнее необходимого. Гермиона дернулась, пытаясь свести ноги, но сильные пальцы тут же пресекли эту попытку, разводя их в стороны. — Ну-ну. — усмехнулась Беллатриса. — Не так быстро, моя умница. Мы еще даже не начинали. В темноте Гермиона услышала новый звук - щелчок открываемого флакона, а затем прохладная, тягучая капля упала ей на живот, прямо в ложбинку пупка, и потекла вниз, оставляя влажный, ароматный след. Смазка. Сладкая, с нотками ванили и амбры. Ладони Беллатрисы, щедро смазанные маслом, легли на тело Гермионы. Это не были просто поглаживания. Это был ритуал. Медленные, широкие, уверенные движения, стирающие все границы между «я» и «ты». Ладони скользили по ребрам, по бокам, по животу, заставляя кожу гореть, а мысли - плавиться в вязкой, сладкой истоме. — Моя... — шептала Беллатриса в такт движениям. — Моя маленькая... моя покорная... Гермиона больше не могла сдерживаться. Тихий, сдавленный стон вырвался из горла, нарушая правило молчания. Она замерла в ужасе, ожидая наказания. И оно последовало немедленно. Ласки прекратились. Тепло ушло, оставив после себя лишь холод и липкое масло на коже. Тишина в комнате стала звенящей. — Я же просила. — голос Беллатрисы стал ледяным. — Ни. Звука. Гермиона судорожно вздохнула, сжимаясь в ожидании. И наказание пришло. Резкий, хлесткий удар по внутренней стороне бедра. Не слишком сильный, чтобы причинить настоящую боль, но достаточно ощутимый, чтобы послать сигнал в мозг - ты нарушила. Кожа вспыхнула огнем, но странным образом этот огонь смешался с возбуждением, создавая взрывную, пугающую смесь. — Счет. — коротко приказала Беллатриса. — Один... — выдохнула Гермиона. Ещё удар, по другому бедру, симметрично. — Два... Влажная, прохладная ладонь легла на горящие следы, успокаивая, поглаживая. Контраст был невыносим. Гермиона кусала губы до крови, чтобы не закричать, не взмолиться о пощаде или, наоборот, о продолжении. — Терпишь? — голос Беллатрисы смягчился, в нем появились бархатные нотки. — Умница. Потерпи ещё немного. Я дам тебе то, что ты хочешь. Но только когда позволю я. Поглаживания становились все настойчивее, все интимнее, скользя по внутренней поверхности бедер, дразняще близко к самому сокровенному, но не касаясь. Гермиона извивалась на простынях, ловя ртом воздух, забыв, где верх, где низ. Весь мир сузился до этих рук, до этого голоса, до границы дозволенного, установленной Беллатрисой. — Какая же ты красивая сейчас. — прошептала Беллатриса, и в голосе её впервые за весь вечер промелькнуло что-то похожее на искреннее восхищение. — Вся раскрытая... настоящая. Без своих масок всезнайки. Только моя. Она склонилась ниже, и Гермиона почувствовала горячее дыхание там, где минуту назад жгло от ударов. А затем - прикосновение губ. Нежное, почти благоговейное, залечивающее. Поцелуй в место удара. Этот жест контрастировал со всей предыдущей жесткостью, и именно он стал последней каплей. Слеза, горячая и предательская, выскользнула из-под повязки и потекла по виску. Беллатриса, заметив это движением, которого Гермиона не могла видеть, но всем телом ощутила, замерла. — Что это? — тихо спросила она, большим пальцем стирая влагу с виска. — Обиделась? Больно? Гермиона яростно замотала головой, насколько позволяли путы. — Нет? А что тогда? — Это... это слишком хорошо. — прошептала Гермиона, забыв о правиле. — Я не... — Глупая. — перебила её Беллатриса, но голос её был полон странной, почти материнской нежности. — Ты заслуживаешь всего. И боли, и нежности. И всего, что между. А теперь - тихо. Повязка слетела с глаз. Гермиона зажмурилась от внезапного света, а когда привыкла, увидела склонившуюся над собой Беллатрису. Её дикие кудри обрамляли лицо, делая его одновременно пугающим и прекрасным. В глазах больше не было безумного блеска, только темная, глубокая сосредоточенность и что-то ещё, чему Гермиона боялась дать имя. — Смотри на меня, — приказала Беллатриса. — Смотри, как я дарю тебе удовольствие. И она выполнила обещание. Её руки, губы, язык - всё пришло в движение, но теперь это не было игрой в кошки-мышки. Это была кульминация, к которой они шли весь вечер. Беллатриса брала своё, но одновременно отдавала всё. Каждое её движение было направлено на то, чтобы довести Гермиону до грани безумия, и она, искусная мучительница, знала все рычаги. Гермиона забыла, где находится. Она забыла о наручниках, о боли в затекших запястьях, о прошлом и будущем. Существовало только «сейчас». Только жар чужого тела, только ритм, который задавала Беллатриса, только нарастающая, закручивающаяся в тугую спираль волна. Пальцы Беллатрис выбивались в её лоно с неистовой мощью. На полу сгибе давя куда-то рядом с шейкой матки. — Не смей закрывать глаза, — прорычала Беллатриса, впиваясь взглядом в расширившиеся зрачки Гермионы. — Смотри на меня, когда кончишь. Смотри, чья ты. Этот приказ, произнесенный с такой животной, первобытной властью, стал спусковым крючком. Мир взорвался фейерверком. Гермиона закричала, выгнувшись дугой, рванув наручники, но они держали крепко. Сознание на миг померкло в ослепительной вспышке чистого, абсолютного экстаза, в котором смешалось всё: боль, нежность, власть и покорность. Когда спазмы удовольствия схлынули, оставив после себя опустошение и блаженную слабость, Гермиона почувствовала, как ослабли путы на запястьях. Сильные руки Беллатрисы бережно массировали затекшие кисти, возвращая им чувствительность. — Тише, тише. — шептала Беллатриса, укладывая обессиленную девушку себе на грудь, укрывая их обеих тяжелым одеялом. — Я здесь. Я держу тебя. Гермиона, уткнувшись носом в ложбинку между ключиц Беллатрисы, вдыхала запах её кожи - смесь пота, масла и терпких духов. Слезы всё еще текли по её щекам, но теперь это были слезы облегчения и абсолютного, безграничного доверия. — Спасибо. — прошептала она одними губами. Беллатриса ничего не ответила. Она только крепче прижала к себе девушку и, наклонив голову, поцеловала её в макушку, в спутанные каштановые волосы. В этом жесте не было ни власти, ни игры. Там была только усталая, тёмная, сложная нежность, на которую только они две были способны. В комнате медленно сгущались сумерки. За окном, в наливающемся синевой небе, зажигались первые звезды. А здесь, на сбитых черных простынях, две женщины, такие разные и такие неразрывно связанные, лежали в объятиях друг друга. Война была окончена. На сегодня. До следующего раза, когда Беллатриса снова зажжет в своих глазах безумный огонь, а Гермиона, замирая от предвкушения, снова добровольно войдет во тьму, чтобы найти там своё собственное, особенное, выстраданное и запретное счастье. Их дыхание выровнялось, сливаясь в единый ритм. Тишина больше не была гнетущей, она стала тёплым, живым коконом, укрывшим их от всего мира. Рука Беллатрисы лениво перебирала волосы Гермионы, а пальцы Гермионы чертили невидимые узоры на груди Беллатрисы. Ни одной из них не нужно было слов. Всё уже было сказано. Всё уже было прожито. В этот момент они принадлежали только друг другу и этой тишине.