Cuban Sweets, German Beauties

АКЦЕНТ. Моя мать всегда говорила, что вспышка камеры — это единственный вид артиллерии, к которому женщина моего круга должна быть готова. Я выучила это правило раньше, чем таблицу умножения. Улыбайся, пока не заболят скулы, не поправляй челку на публике и никогда, ни при каких обстоятельствах не показывай, что тебе есть дело до чего-то, кроме фасона своего платья. В Голливуде сострадание считается плохим тоном — оно портит макияж. В тот вечер в воздухе Лос-Анджелеса пахло гарью — где-то в пригороде горели покрышки, а в новостях в сотый раз повторяли слово "депортация", выплевывая его как ругательство. Но в Chateau Marmont шампанское лилось так, будто мы жили на другой планете. Я стояла у окна, наблюдая, как богатейшие люди страны обсуждают свои налоги, пока за их заборами рушились жизни. Я ненавидела их всех. Я ненавидела себя за то, что я — одна из них. В моих руках был бокал шампанского, которое я не планировала пить. Пузырьки в нем казались мне крошечными детонаторами. Моя мать стояла в центре зала, окруженная свитой из дизайнеров, чьи имена стоили дороже, чем дом в Огайо. Она смеялась — тем самым сухим, отрывистым смехом, который никогда не затрагивал ее глаз. На ней было платье из металлической чешуи, и в свете люстр она казалась не человеком, а драгоценным изваянием. Она не подошла ко мне. Она просто на мгновение вскинула подбородок — жест, который на языке нашей семьи означал: «Спину ровнее, Эмилия, на нас смотрят». Для нее я была не дочерью, а удачным аксессуаром, продолжением ее собственной легенды из девяностых. Отец был не лучше, но он хотя бы предпочитал игнорировать меня с другого конца страны, запершись в своем офисе на Манхэттене и пересчитывая активы тех, кто сегодня жал мне руку. Здесь было нечем дышать. Запах селективного парфюма смешивался с ароматом свежих лилий и лицемерия. Я поставила нетронутый бокал на поднос проходящего мимо официанта и направилась к выходу на террасу. Мне нужно было смыть с себя этот вечер, или хотя бы перестать слышать, как мама обсуждает новую коллекцию на фоне новостей о том, что сегодня из Техаса вывезли три полных автобуса людей, чья единственная вина была в том, что они искали спасения. Я толкнула тяжелую дверь, ведущую на пожарную лестницу. Здесь, в тени Chateau Marmont, мир наконец-то стал тихим. Или мне так показалось, пока я не услышала, как кто-то внизу, парой пролетов ниже, яростно сражается с замком и собственным языком. — Mierda... (Черт,) — донеслось из темноты. Голос был глубоким, с мягким рокотом, который не имел ничего общего с выверенной речью людей в зале. — Maldita sea ¿cómo se dice...? (Черт возьми, как это?...) Я замерла, глядя вниз через железные перила. Там, в полоске тусклого света, стоял парень. Он не видел меня, и в этом было его преимущество. Он был настоящим. И, кажется, он был единственным в этом здании, кто злился так же сильно, как и я». Я присела на край ступеньки, свесив одну ногу в пустоту между перилами. Мое платье за несколько тысяч долларов подмело пыль с бетона, но мне было плевать. Я смотрела на него сверху вниз, и в голове щелкнуло — это лицо было на обложке того журнала, который мама отшвырнула в аэропорту, пробормотав что-то о «деградации культуры». Он выглядел... знакомо? Наверное. Или, может быть, я просто узнала в нем тот же сорт усталости, что грыз меня изнутри. — Заперто, — тихо произнесла я. Парень вздрогнул. Он резко вскинул голову, и на мгновение свет от уличного фонаря поймал его лицо — острые скулы, темные, почти черные глаза и золотая кожа. На нем была расстегнутая у ворота рубашка, открывающая тяжелый серебряный крест, который поблескивал на груди. В одной руке он сжимал бокал шампанского — так, будто это был не напиток, а улика, от которой он не успел избавиться, — а в другой дотлевала сигарета. — Входы на первых этажах всегда закрыты, — добавила я, заметив, как он нервно переступил с ноги на ногу. — Протокол безопасности. Никто не должен зайти без приглашения, и никто не должен сбежать, не дослушав тосты спонсоров. Он выдохнул облако дыма, и его плечи немного расслабились. Он не выглядел испуганным — скорее застигнутым врасплох. — Значит, я в ловушке? — спросил он. Голос был с легким, тягучим акцентом. Он посмотрел на свой бокал с таким пренебрежением, будто там была уксусная эссенция. — Я вышел покурить. И подумать, что я здесь делаю. Он поднял бокал, словно салютуя мне, и я увидела, что он едва пригубил его. — Ты SaintRiver, — не вопрос, а констатация. Он усмехнулся, и эта улыбка была странной — наполовину дерзкой, наполовину извиняющейся. — На чеке из прачечной написано «Маттео». Но здесь всем больше нравится вариант с «River». Наверное, звучит дороже. Маттео сделал последнюю затяжку и бросил окурок вниз, в темноту двора. — А ты? — он сощурился, пытаясь рассмотреть меня за барьером моей челки. — Ты выглядишь так, будто сидишь на этой лестнице всю жизнь. Или просто ждала момента, чтобы поиздеваться над парнем, который не умеет открывать двери? Я улыбнулась его словам, которые он произносил с таким сладким акцентом. В его интонациях чувствовалось солнце Майами и тени латиноамериканских улочек — всё то, чего так не хватало в этом кондиционированном склепе. — Я Эмилия, — сказала я, наблюдая за тем, как он пытается сопоставить мой облик с обстановкой. — Фамилия Келлер тебе о чем-нибудь говорит? Я хихикнула, глядя на его озадаченное лицо. Для него «Келлер» могло быть просто названием юридической фирмы с билборда или фамилией той самой модели с обложки Vogue, но для системы это была фамилия людей, которые владеют правилами игры. — Поднимайся, — сказала я, не дождавшись его ответа. Я похлопала по бетонной ступеньке рядом с собой. В этом жесте не было кокетства — скорее молчаливое предложение заключить перемирие. Мы оба были дезертирами с этого праздника жизни, просто я дезертировала изнутри, а он еще не успел до конца войти. Маттео помедлил секунду, глядя на свой бокал, а потом решительно оставил его прямо там, на нижней ступеньке, как подношение забытым богам пожарных выходов. Он начал подниматься, и я услышала тихий звон его цепей и тяжелое дыхание — лестница была крутой, а он явно был на взводе. Когда он сел рядом, я почувствовала от него запах табака и чего-то еще... кожи и дешевого одеколона, который он, должно быть, купил в обычном супермаркете, прежде чем его жизнь превратилась в безумие. — Келлер, — повторил он, пробуя имя на вкус. Его глаза оказались еще темнее вблизи. — Ты дочка того адвоката, который... ну, который заставляет людей исчезать за решеткой или, наоборот, выходить сухими из воды? Он посмотрел на меня с любопытством, но без страха. — И той женщины, которая выглядит как статуя из серебра там, внутри? — добавил он, кивнув в сторону зала. — Именно, — я поправила челку, которая лезла в глаза от ночного ветра. — Добро пожаловать в ад, Маттео. Как тебе наше шампанское? Он фыркнул, вытягивая длинные ноги в кроссовках рядом с моими лакированными туфлями. — На вкус как... — он защелкал пальцами, подбирая слово. — Pretension. Притворство? Правильно? — В точку, — Я смотрела на него, пытаясь угадать, кто именно держит поводок этого дикого кота в мире люксовых брендов. Он не выглядел как человек, у которого есть личный ассистент, напоминающий ему пить воду. — Ты здесь с кем? — спросила я, стараясь, чтобы это не прозвучало как допрос. — Продюсер, менеджер?.. Маттео поморщился, словно у него внезапно заболел зуб. — Стейси, — выдохнул он, и это имя прозвучало как диагноз. — Она говорит, что я должен «социализироваться». Что я должен пожимать руки людям, которые даже не знают, где находится Куба на карте, лишь бы они вложились в мой тур. Он повернул голову ко мне, и я увидела, как в свете фонаря блеснула сережка в его ухе. — Она заставила меня надеть эту рубашку. Сказала, что я выгляжу в ней как «цивилизованный артист». Но я чувствую себя в ней так, будто меня засунули в пластиковый пакет. Я не смогла сдержать смешок. Стейси была акулой индустрии, я знала её — она могла продать снег в Антарктиде, но Маттео явно был для неё слишком «необработанным» материалом. — Стейси — профессионал, — заметила я, — но она не понимает, что ты из тех, кто задыхается без кислорода. Тебе не идет быть цивилизованным, Маттео. Это убивает твой вайб. Он замер, внимательно вглядываясь в моё лицо. Его глаза изучали мою челку, мои подведенные глаза, моё платье. — Мой «вайб»? — он повторил это слово с мягким смешком. — Ты первая здесь, кто говорит о музыке, а не о цифрах в стриминге. Он замолчал на мгновение, а потом вдруг спросил, понизив голос: — А ты? С кем ты здесь, Эмилия Келлер? С адвокатом или со статуей? Я посмотрела на свои руки. На пальце тускло блеснуло кольцо, которое мама подарила мне на восемнадцатилетие — холодное, дорогое и совершенно мне не нужное. — Я здесь в качестве обязательной программы, — ответила я, глядя в темноту двора. — Я — декорация. Если я не появлюсь на фото рядом с матерью, пресса начнет писать, что у нас в семье раскол. А папе в Нью-Йорке не нужны лишние вопросы от инвесторов. Так что я просто... отрабатываю смену. — Тяжелая работа, — серьезно сказал он. — Быть красивой мебелью. В этом не было издевки. Только странное, почти болезненное сочувствие, от которого у меня внутри что-то дрогнуло. Я посмотрела на него, ожидая увидеть в его глазах либо вспышку гордости, либо типичный для новичков фанатичный блеск при слове «инвесторы». Но Маттео просто продолжал смотреть на меня, медленно перекатывая в пальцах уже потухший окурок. — Если хочешь, могу помочь тебе, так сказать, завести знакомства с инвесторами, — предложила я через какое-то время молчания. — Не в смысле заменить тебе твою продюсершу, Стейси, а просто... чутка помочь. Он приподнял бровь, и на его губах появилась та самая кривоватая, обезоруживающая усмешка. — «Чутка помочь»? — повторил он, забавно растягивая гласные. — Ты хочешь использовать свою магию Келлеров ради парня, который только что при тебе пинал дверь? — Это не магия, Маттео. Это просто знание того, на какие кнопки нажимать, чтобы эти старые индюки в зале начали слушать музыку, а не только шелест своих чеков, — я качнула головой, и челка снова закрыла мне обзор. — Стейси будет кормить их графиками. А я могу рассказать им историю. Люди любят истории. Особенно если их рассказывает кто-то, кто выглядит как я. Я видела, как он замялся. В нем боролись два человека: артист, который хотел, чтобы его услышали, и кубинец с улиц, который не привык принимать подачки от «принцесс». — Почему? — наконец спросил он, и его взгляд стал серьезным, почти колючим. — Зачем тебе это, Эмилия? У тебя есть всё. Зачем тебе пачкать руки о чью-то карьеру? Я вздохнула и посмотрела на свои лакированные туфли. —Твой голос — это не пластик. И если ты не прорвешься, они поставят на твое место кого-то, кто будет петь про розовые облака, пока на улицах горят покрышки. Маттео долго молчал. — Стейси меня убьет, — тихо сказал он, но в его глазах загорелся интерес. — Она думает, что я — ее проект. А ты... ты предлагаешь мне стать соучастником. — Мы уже соучастники, Маттео. Мы оба сбежали с бала, — я протянула ему руку, на этот раз ладонью вверх. — Так что? Дашь мне шанс доказать, что фамилия Келлер может служить чему-то хорошему? Он посмотрел на мою ладонь. Его рука, теплая и немного шершавая, осторожно накрыла мою. Это не было рукопожатием. Это было похоже на клятву, данную в темноте, под аккомпанемент далеких сирен и приглушенного смеха Мамы за стеной. — Ладно, — выдохнул он. Его пальцы сжали мои — крепко, почти до боли, словно он проверял, не исчезну ли я, когда включится свет. В этот момент между нами прошел электрический разряд, тот самый «синий» шум, о котором поет Холзи. Я почувствовала, как под его кожей пульсирует жизнь — дикая, необузданная, совершенно не вписывающаяся в мой стерильный мир. — Но если Стейси начнет кидаться в тебя своими дизайнерскими туфлями, я тебя предупреждал, — добавил он, и его голос снова стал теплым и насмешливым. Я рассмеялась, и этот звук показался мне чужим в этой тишине. — Поверь, Маттео, после того как я пережила завтраки с Мамой, туфли Стейси для меня — как детский лепет. Я поднялась со ступеньки, отряхивая шелк платья. Маттео встал следом, и я вдруг осознала, насколько он выше меня. — Завтра в два, — сказала я, доставая телефон. — Я пришлю тебе адрес. Это старая студия в подвале на Мелроуз, там сейчас никого нет, только пыль и старое пианино. Никаких Стейси, никаких камер. Просто... попробуем разобраться с твоим английским и тем, что ты хочешь сказать этим людям. Маттео посмотрел на меня с сомнением, но кивнул.