Скандинавское чудо.

Три года Мюнхен жил рядом с чем-то, что отказывался замечать. Люди пропадали. Сначала бродяги и пьяницы, которых никто не хватится. Потом торговки, возвращавшиеся поздно с рынка. Потом дети, игравшие во дворах и не дошедшие до дома каких-то сто метров. Полиция разводила руками. Исчезновений было слишком много даже для растущего города, но связать их в одну нить никто не мог. Слишком разрозненно, слишком хаотично. Просто полоса неудач. Просто время такое. Никто не знал, что в подвале старой красильни на окраине уже три года собираются люди. Он называл себя Голосом. Имени его не сохранилось — возможно, его и не существовало вовсе, только должность, только функция. Он был обычным человеком, каких сотни: то ли бывший конторщик, то ли безработный учитель. Никто не замечал его раньше, и никто не запомнил после. Но он верил. Он нашел упоминания о «скандинавском чуде» там, где другие проходили мимо. В старых трактатах по алхимии, в маргиналиях на полях церковных книг, в обрывках снов, которые приходили к нему задолго до того, как он научился их понимать. Существо было голодно. Оно ждало. И оно могло питаться только через тех, кто слышал его зов. Он построил культ. В подвале красильни, пропахшем кислой шерстью и квасцами, собирались такие же, как он. Те, кому было что сказать существу. Те, в чьих головах тоже поселился этот далекий бело-розовый свет. Они приносили жертвы. Сначала животных — это было легко, безболезненно, почти ритуально. Потом животных стало мало. Голос объяснил им: существо не питается плотью. Оно питается моментом. Тем самым мигом, когда жизнь обрывается, когда страх достигает пика, когда тело и душа разлучаются. Чем чище жертва, чем сильнее страх, чем громче крик — тем сытнее божеству. А сытое божество однажды придет. И они начали убивать. Их было немного. Дюжина, может, полторы. Но они были везде: в лавках, где покупали мясо исчезнувшие женщины; в пивных, где пили их мужья; на улицах, где играли пропавшие дети. Они не были монстрами — по крайней мере, внешне. Они просто знали то, чего не знали другие. Женщину с рыночной площади они поймали в переулке у Изара. Ребенка из дома номер 14 по Шиллерштрассе заманили обещанием показать щенят. Мужчину, который слишком громко смеялся над их верой, взяли прямо у его порога, когда он возвращался с ночной смены. Они убивали не быстро. Ритуал требовал времени. Голос объяснял: существо должно видеть, чувствовать, насыщаться. Он резал сам, часто — на глазах у остальных, чтобы они учились. Иногда он делился с ними — кусками, которые нельзя было назвать мясом, но которые они ели, потому что верили: божество тоже голодно, божество ест с ними из одних рук. В городе росли слухи. Говорили о секте, о вампирах, о диких зверях, пробравшихся в город из лесов. Полиция обыскивала подвалы, но красильню не трогали — слишком далеко, слишком грязно, слишком неинтересно для приличных людей. Три года они кормили своего бога. А потом Голос решил, что пришло время.