Даниэлю Ломбарди

Перелёт был долгим. Сначала четыре часа до Турции, потом ещё три до Литвы. Затем ещё в такси отдать около двухсот евро, чтобы добраться до отеля, где Миша снял номер на пару дней. Он приехал сюда не для отдыха, не для работы, а для него. Заселиться в номере, созвониться с уже знакомыми людьми, уточнить точное время и адрес, поблагодарить и отключиться от звонка. Принять душ, а после попытаться уснуть в номере и проспать от силы часа два. Встать по будильнику с тяжёлым вздохом, и Мишу накрывает какая-то необъяснимая тревога. На душе тяжело, а дышать становится труднее. Умывается, принимает наскоро душ. Надевает взятую с собой рубашку и джинсы и заказывает себе такси. Отдаёт двести пятьдесят евро за дорогу, выходит, слушает пронизывающую тишину, которую, дай бог, разбивают птицы. Пройти по тропинкам, найти нужное место, остановиться. Миша сглатывает. Он не уверен, что должен и не должен говорить. — Привет, Дань, — сглатывает. Глазами бегает по памятнику.

"Даниэль Ломбарди. 2005-2037"

В глазах темнеет, нос неприятно щиплет. — Как ты тут? — подходит ближе, садится на корточки, осматривает улыбчивого друга на фотографии. — Без тебя... Замолкает. Не может. Не верит. Достаёт пачку сигарет из кармана, выуживает из неё трубочку и суёт в губы. Закуривает. Давится от нервов сигаретным дымом. Миша жмурится, прежде чем снова посмотреть на могилу. Осматривает. Она ухоженная, есть цветы в вазе, конфеты, даже пепельница стоит, хотя, казалось бы, Данил и сигареты… Тимофеев усмехается, но принимает попытки, раз тут такой расклад. Поджигает ещё одну сигарету и кладёт в пепельницу. Уж пусть будет так. — Слышал где-то, что покойники тоже курят, — он слабо усмехается своим же словам, — хотя, зная тебя, ты даже там не куришь. Он молчит. Продолжает смотреть на памятник, а после его накрывает истерикой. Из положения карточек он падает на задницу, заливаясь истерическими слезами, как делают это маленькие дети, и даже хлеще. Не верит, что всё это произошло, не верит, что его любимого друга больше нет. Сигарета продолжает гореть, и Миша давится ею, отчего тушит об землю и кидает подальше от себя. — Я всё ещё жду, что когда-то ты мне позвонишь, — чуть успокоившись, произносит он, — убеждаю себя, что ты уехал куда-то, что телефон потерял, ещё что-то… Он шмыгает носом, качая головой. — Я сам себе лгу. Что уж там, я и тебе лгал, — он утирает слёзы тыльной стороной руки, и выходит это ужасно, — Врал, что не люблю тебя. Прости… Осознание пришло поздно, и Тимофеева снова кроет уже из-за чувства вины. Истерика бьёт ключом, и он срывается на крик, хотя обещал не делать так. — Ты не должен был умереть! Не должен! — сквозь слёзы произносит он, — Я знаю! Ты был хорошим человеком, а такие, как ты, не умирают! Замолкает, кусает губы. Он вспоминает то время, когда Даня был жив, когда они играли в пиратиков, как дурачились на записях у Эда. Их первое знакомство, первую встречу. Невольно улыбается, утирая слёзы. — А помнишь, как ты приехал в Россию тогда… ко мне? — он снова шмыгает носом, опираясь руками о колени, — Помнишь, как ты жил у меня неделю, и мы делили одну кровать на двоих? Усмехается своим же словам.

***

— Ты задрал одеяло у меня ночью забирать! — вопит Миша с утра, когда они толпятся на маленькой кухне, — Ты с сегодняшнего дня спишь на диване. — Эй! Ты сам разрешил спать с тобой, — дуется Ломбарди, забирая свою кружку с кофе из рук Миши, — но если ты так хочешь, чтобы я спал на диване… — Ладно, ладно, — он сдаётся, садясь за стол, — спи со мной, я больше ни слова не скажу. Только достану ещё одно одеяло. Жить с Даниэлем оказалось чем-то за пределом фантастики. Почти идеальный сосед, за исключением того, что теперь на вредной пище стоит табу. Спортик хренов. За то время, пока Даниэль был у Михаила в Нижнем Новгороде, многое изменилось. Начиная с их взаимоотношений, заканчивая общением после.

***

— Булат, кстати, отучился на повара и теперь работает в престижном ресторане, — он улыбается этим словам. — Наташа с девочками встречается раз в месяц, а у Эда родился ребёнок. А я... А я бросил учёбу и теперь работаю в баре. Миша кривится в улыбке, поднимая голову к небу, дабы снова не заплакать. Встаёт с земли, отряхивается. Подходит к памятнику, оглаживает углы, фотографию. — Я приеду ещё. Обещаю, — поднимает руку к углу и хлопает по нему. Добавляет тише: — Если не увидимся через месяц... Прощается и уходит, не оборачиваясь. Надеется, что Даня всё-таки жив, что он не умирал, что он просто уехал. Вызывает такси, отдаёт двести евро. Приезжает к отелю, где переодевается, собирает вещи. Миша выселяется. Он улетел с тяжёлым грузом на душе. Он знает, что Даню не вернуть. Знает, что винит себя зря и что всё это сложилось из-за обстоятельств, судьбы и времени. Но простить себе не может то, как поступил с ним за пару месяцев до трагедии, и надеется, что Даня, будучи уже там, простил его.