Вкус звёздной пыли

Стеллажи книжного магазина в этот час были почти пусты. Я стоял в глубине отдела технической литературы и наблюдал. Сенку Ишигами. Он выглядел именно так, как я и представлял, следя за ним через экраны мониторов и объективы камер. Невысокий и с волосами, которые, казалось, игнорировали законы гравитации. Он стоял у полки с книгами по аэродинамике, быстро пролистывая увесистый том. Его пальцы двигались с пугающей точностью, а глаза жадно впитывали информацию. Глядя на него, я чувствовал странный трепет, тот, что посещает коллекционера перед самым ценным приобретением в жизни. Я медленно вышел из тени, поправив воротник плаща. Мои шаги были бесшумными. – На тридцать второй странице допущена опечатка в формуле давления, – негромко произнес я, остановившись в паре шагов от него. – Автор не учел температурную инверсию. Сенку замер. Он не обернулся сразу – сначала его взгляд ещё раз пробежал по строчкам, а затем он медленно закрыл книгу и повернулся. – Десять миллиардов очков за внимательность, – Ишигами усмехнулся, окинув меня взглядом. – И кто же у нас такой умный, что помнит опечатки в специализированных изданиях? Я позволил себе мягкую, доброжелательную улыбку. – Ксено. Будем считать, что я просто ценитель качественной науки. И твоих работ в том числе, Сенку. Парень прищурился, прислонившись спиной к стеллажу. – Ксено, значит? Ты не похож на студента. Слишком... – он запнулся, подбирая слово, – ухоженный для нашей среды. Откуда ты меня знаешь? – Твоя последняя статья о твердотопливных двигателях наделала шуму в узких кругах, – солгал я наполовину. На самом деле я знал о нем всё: от его любимого энергетика до группы крови. Сенку хмыкнул, явно польщённый, хотя и старался этого не показывать. – Ну, приятно знать, что кто-то понимает суть, а не просто ворчит про возраст. Я сделал шаг ближе, намеренно сокращая дистанцию до той грани, где обычный человек почувствовал бы дискомфорт. Но Сенку не был обычным. Он лишь задрал голову, разглядывая меня с беспристрастным любопытством. – Возраст не так важен, — ответил я, плавно обводя рукой полки. – Истинный интеллект не имеет даты выпуска. Хотя должен признать, твоя гипотеза о многоступенчатом зажигании была... смелой. Но ты ведь и сам знаешь, что она упирается в перегрев сопла. Глаза парня вспыхнули. Он мгновенно забыл о моей странной внешности и плаще. Я ударил точно в цель – в ту самую задачу, над которой он бился последние несколько недель. – Перегрев решается охлаждающей рубашкой с жидким азотом, – быстро отозвался он, уже вовсю включаясь в спор. – Проблема только в массе насосов. – Которую можно сократить вдвое, если использовать центробежные нагнетатели моей собственной разработки, – я выдержал паузу, наблюдая, как на его лице проступает осознание. – Я работаю над этим в своей частной лаборатории. У меня есть ресурсы, о которых государственные вузы могут только мечтать. Сенку замолчал. Он искал подвох, но жажда ответов была сильнее подозрительности. – Частная лаборатория? – Ишигами прищурился. – Ты что, какой-то эксцентричный миллионер с тягой к ракетам? – Я учёный, Сенку. И, возможно, твой единственный шанс увидеть свои чертежи в металле, а не только на бумаге, – я вытащил из кармана визитку из дорогого матового пластика и протянул ему. – Здесь адрес. Завтра в семь вечера я буду проводить тесты одного прототипа. Если тебе действительно интересно... заходи. Сенку взял карточку двумя пальцами, покрутил её и засунул в карман. – Десять миллиардов очков за интригу, Ксено. Не обещаю, что приду, но... — он усмехнулся. – Может, и загляну. – Буду ждать с нетерпением, – я слегка склонил голову, имитируя вежливый поклон. Я развернулся и пошёл к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. Я знал, что он придёт. Такие, как он, не могут пройти мимо закрытой двери, за которой лежат ответы. Выйдя на свежий воздух, я глубоко вдохнул, закрыв глаза. В моих мыслях сейчас был только Ишигами. Этот мальчишка был сгустком чистой энергии. Его мозг, его идеи, его воля... всё это было настолько насыщенным... Это было восхитительно. Я сел в свою машину, чтобы вернуться домой и посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали, но не от страха, а от предвкушения. И весь оставшийся день я был в ожидании предстоящего события. На следующее утро я проснулся с необычайным чувством лёгкости. Мой дом казался мне слишком просторным, почти пустым, но мысль о том, что вечером в этих стенах появится Сенку, наполняла пространство смыслом. Я подготовил всё заранее. В моей лаборатории, скрытой за жилым крылом особняка, царил идеальный порядок. На центральном столе покоился тот самый центробежный нагнетатель – венец инженерной мысли, выполненный из титанового сплава. Ровно в семь раздался звонок. Я открыл дверь, сохраняя на лице выражение спокойного гостеприимства. Парниша стоял на пороге, засунув руки в карманы потёртых джинсов. На его плече висел рюкзак, а взгляд уже вовсю сканировал холл, цепляясь за детали интерьера. – Десять миллиардов очков за пунктуальность, – бросил он вместо приветствия, проходя внутрь. – Неплохо устроился, Ксено. Твои «частные ресурсы» выглядят солидно. – Я предпочитаю окружать себя вещами, которые имеют ценность, – ответил я, закрывая дверь. – Проходи в лабораторию. Думаю, тебе не терпится увидеть прототип. Мы прошли через коридор, и я заметил, как Ишигами замедлил шаг у стеллажа с моими ранними публикациями. Но в лаборатории мгновенно ожил. Он подошёл к нагнетателю, не спрашивая разрешения, и склонился над ним так низко, что кончики его волос почти коснулись металла. – Круто, – выдохнул он через минуту. – Ты использовал изменяемую геометрию лопаток? – Именно, – я встал рядом, наблюдая за тем, как его зрачки расширяются от восторга. – Это позволяет сохранять эффективность на любых оборотах. Но посмотри на систему смазки. Здесь я применил ферромагнитную жидкость. Следующие три часа мы провели в жарком споре. Сенку оказался ещё острее, чем я предполагал. Он не просто понимал – он схватывал идеи на лету, развивал их и возвращал мне в виде новых предложений. Я поймал себя на том, что просто любуюсь им. Тем, как он хмурится, когда сталкивается с противоречием, и как торжествующе вскидывает голову, когда находит выход. – Знаешь, Сенку, – произнёс я, когда мы наконец решили сделать перерыв, – я редко встречал людей, способных не просто слушать, но и дополнять мои мысли. Парень вытер руки ветошью, бросив на меня быстрый взгляд. – Ты тоже неплох для «эксцентричного миллионера». Твои наработки на световые годы опережают то, что нам читают в лекциях. – В лекциях читают прошлое. Мы здесь создаём будущее, – я подошёл к небольшому бару в углу и достал бутылку воды. – Ты выглядишь уставшим. Не хочешь перекусить? У меня есть прекрасные стейки, я сам их замариновал. Сенку прищурился, явно разрываясь между желанием продолжить работу и естественным голодом. – Стейки? Звучит заманчиво. После столовской лапши это будет королевский пир. – Тогда идём, – я улыбнулся, и на этот раз моя улыбка была чуть шире обычного. – Я очень серьёзно отношусь к качеству мяса. Поверь, это будет самый... вкусный ужин в твоей жизни. Когда он пошёл вперед, я на секунду задержался в дверях лаборатории, глядя на его худые плечи. Он доверял мне. Он признал во мне равного, возможно, даже наставника. Ужин прошёл в столовой, которая больше походила на музей современного искусства. Сенку не обращал внимания на обстановку, его внимание было полностью поглощено едой. Я действительно был превосходным поваром, и стейк, идеально прожаренный и приправленный, исчез с его тарелки с пугающей скоростью. – Десять миллиардов очков, Ксено, – признал он, откидываясь на спинку стула. – Это было... очень вкусно. – Я рад, что ты оценил, – я сделал глоток вина, хотя Сенку пил только воду. – Я всегда считал, что если что-то делать, то делать это нужно идеально. И это касается всего: от аэродинамики до кулинарии. Мы снова погрузились в обсуждение. Теперь, когда голод был утолен, Ишигами стал более открытым. Он рассказывал о своих безумных идеях, о том, как он видит мир, о своих планах, которые были настолько грандиозны, что могли бы напугать любого обывателя. Но не меня. – Ты не боишься, что кто-то украдет твои идеи? – спросил я, наблюдая за его реакцией. – Украсть? – Сенку фыркнул. – Мои идеи слишком сложны для воров. К тому же, я всегда на десять шагов впереди. Я не боюсь конкуренции, Ксено. Я боюсь скуки. – Вот почему ты пришёл сегодня, – я кивнул. – Ты ищешь стимул. Ищешь того, кто не отстанет. – А ты ищешь того, кого можно профинансировать, – парировал он, но в его голосе не было осуждения, только констатация факта. – Так что, мы в деле? – Мы в деле, Сенку, – я поднял бокал. – Но я не просто спонсор. Я твой наставник, твой партнер и твой... критик. Я буду требовать от тебя совершенства. И я буду рядом, чтобы убедиться, что ты его достигнешь. После ужина мы вернулись в лабораторию. Парниша не хотел уходить. Он был как ребёнок в магазине игрушек, только его игрушками были турбины и химические реактивы. – Мне нужно это увидеть в действии, — заявил он, указывая на нагнетатель. – Я не могу просто уйти, не посмотрев тест. – Испытания прототипа назначены на завтра, – мягко отказал я. – Но ты можешь остаться. У меня есть гостевая комната. Ты сможешь просмотреть мои записи и подготовиться к завтрашнему дню. Сенку на секунду задумался. Его взгляд метался между дверью и чертежами. Желание остаться победило. – Ладно, – он кивнул. – Но мне нужен таурин. Много таурина. Я проводил Ишигами в роскошную гостевую комнату. Это была первая ночь, которую он проведёт под моей крышей. Вернувшись в свою спальню, я не мог уснуть. Я прошёл к окну и посмотрел на крыло, где спал Сенку. Я знал, что он примет мою помощь, мои ресурсы и мои знания. Он будет доверять мне, потому что я даю ему то, что ему нужно больше всего – возможность творить. Я провел бессонную ночь. Утром я первым делом отправился в гостевое крыло. Сенку уже не спал. Он сидел в кресле, окружённый моими техническими журналами, и пил энергетик, который я оставил для него. – Доброе утро, Сенку, – произнёс я, входя. – Утро, – отозвался он, не отрываясь от страницы. – Твои записи по термодинамике великолепны. Но ты упустил один момент в расчётах по теплообмену. Я набросал поправку. Ишигами протянул мне листок, исписанный мелким, небрежным почерком. Я быстро пробежал глазами по формулам. Он был прав. Абсолютно, на десять миллиардов процентов прав. – Ты гений, Сенку, – я не мог сдержать искреннего восхищения. – Ты за несколько часов сделал то, что мои инженеры не смогли за неделю. – Я просто не трачу время на сон, – пожал он плечами. – Так что там с тестами? Я готов. Мы провели утро в лаборатории. Сенку был не просто наблюдателем, а активным участником: задавал вопросы, предлагал решения, его руки двигались быстро и уверенно, когда он помогал мне с финальной сборкой. Он был идеальным партнёром. Когда настал час испытаний, мы вышли на полигон, скрытый в глубине моего поместья. Нагнетатель был установлен на тестовом стенде. – Готов увидеть будущее, Сенку? – спросил я, стоя рядом с пультом управления. – Я готов его создать, – поправил он меня, его глаза сияли. Тест прошёл безупречно. Нагнетатель работал с невероятной эффективностью. Сенку, который обычно скуп на эмоции, закричал от восторга. – Это круто! Это просто невероятно круто! Он обернулся ко мне. – Ксено, ты действительно знаешь, что делаешь. – Я знаю, что мы делаем, Сенку, – я положил руку ему на плечо, и он не отстранился. – Ты - мой мозг, я - твои руки и ресурсы. Вместе мы можем изменить мир. Я улыбнулся, когда он кричал от восторга – искра в его взгляде была сама по себе наградой. Но я знал, что это всё не означает автоматического «переезда» в мою жизнь. У Сенку есть обязанности, привязанности, свой дом и человек, который его там ждал. После теста мы вернулись в лабораторию. Парень вернулся к чертежам, но в тот вечер разговор за ужином принёс другую тему. – Ты не думаешь переезжать? – спросил я прямо, наблюдая, как он сводит два графика. – С твоими возможностями здесь у тебя было бы всё: пространство, инструменты, команда. Он на мгновение помолчал, затем сухо ответил: – У меня есть дом. И есть тот, кто обеспечивает мне крышу над головой. Папаня не отдаст меня просто так, даже ради звёздных прототипов. Я не удивился. Я знал о Бьякуе – о том, как тот вырастил этого мальчишку, дал ему корни и железную самодисциплину. Это не человек, которого можно быстрая уговорить. Я отложил в сторону своё желание иметь его рядом и сменил тон на деловой, спокойный. – Тогда будем работать в режиме партнёрства, – предложил я. – Я не прошу, чтобы ты уехал из дома. Приходи ко мне на тесты, используй лабораторию, забирай материалы. Когда проекты потребуют твоего постоянного присутствия – мы обсудим формат. Без давления. Только возможности. Его лицо на секунду стало серьёзнее – я попал в ту самую тонкую точку: свобода плюс ресурсы. – А что насчёт моего папаши? — снова спросил он. — Он не любит такие сюрпризы. – Погоди, давай по делу. – Давай. – Я даю доступ к лаборатории, материалы и стенд для испытаний, – начал я, ровно, без воды. – Ты остаёшься автором всех работ и публикаций, всё оформляется на твоё имя. Финансирование – моё. Никаких юридических обязательств с твоей стороны: ни контрактов, которые привязывают тебя к мне, ни эксклюзивности. Пробный режим – три–четыре дня в неделю по мере необходимости тестов. По результатам - обсуждаем постоянный формат. Сенку склонил голову, перебирая в уме логические последствия. – То есть ты даёшь площадку и деньги, а я сохраняю права и свободу? – переспросил он. – Точно так, – подтвердил я. – И прозрачность - обязательна. Бухучёт открытый, отчёты - регулярно. Никаких «тайных» прав на идеи. Ишигами усмехнулся. – Почему ты так щедр? – спросил он. – Обычно такие, как ты, хотят больше, чем просто результаты. – Потому что мне интересен результат. И потому что я люблю, когда вещи делаются грамотно. Никаких скрытых условий. Он немного помолчал, потом сунул руку в карман и вытащил черновик схемы, переставил одну стрелку и поднёс мне. – Хорошо. Я не переезжаю. Я прихожу по делу. Но одно: если появятся опасные побочные эффекты – я отключаю эксперимент и ухожу. Без обсуждений. – Согласен, – кивнул я. – Безопасность превыше всего. И ты будешь первоисточником решения. Мы пожали руки – формально, коротко. На следующий день я поехал к Бьякуе. – Бьякуя, что скажешь? Бьякуя посмотрел на меня. – Мне ясно, что ты предлагаешь. Главный мой вопрос – безопасность и независимость Сенку. Я не тот, кто отдаёт его на растерзание ради чужой славы. – Никаких «отдач» и юридических ограничений, – ответил я. – Всё оформлено прозрачно, все расходы и результаты публичны для тебя. Любые публикации идут под именем Сенку. Если будут тесты с повышенным риском, то ты будешь информированы заблаговременно. Он наклонил голову, затем коротко задал ряд конкретных вопросов о составе команды, доступе к материалам и порядке отчётности. Я отвечал точно: графики, перечни, каналы коммуникации. – Предлагаю пробный этап на месяц, – сказал в итоге Бьякуя. – Ты работаешь с ним, он приезжает по графику. Если за месяц не будет никаких происшествий... то дальше расширим. Если будут – обсуждаем корректировки. – Согласен, – ответил я. – Такой подход устраивает меня. Когда я вернулся к лаборатории и доложил Сенку о встрече. – Значит, у нас есть месяц. Давай покажем, что ты не зря потратил на меня время. – Покажем. И помни: здесь важны результаты. Но ещё важнее – доверие. Я не отнимаю у тебя выбора. Он вздохнул, вернулся к чертежам и, не поднимая головы, бросил: – Тогда давай работать. И без драм. Так мы и сделали. Месяц пролетел, как один день. Ишигами приходил в лабораторию по графику Бьякуи, но каждый раз задерживался дольше, чем планировалось. Я видел, как он загорается, как его мозг работает на пике возможностей, и как ему не хватает этих ресурсов, этой свободы мысли, которую я мог ему предоставить. Бьякуя регулярно получал отчёты – точные, с графиками и цифрами, которые не оставляли места для сомнений в эффективности нашего сотрудничества. Он звонил Сенку, задавал вопросы, но каждый раз слышал одно и то же: «Всё в порядке, Бьякуя. Мы работаем. Результаты есть». И эти результаты действительно были. Прототипы работали, теории подтверждались, идеи, которые мальчуган вынашивал годами, обретали форму. Я не давил. Никогда. Я просто был там. Я создавал вокруг него идеальную среду, где он мог быть собой – гением, не ограниченным ничем, кроме законов физики. После первого месяца старший Ишигами, видя очевидный прогресс и довольное, хоть и уставшее лицо Сенку, согласился расширить сотрудничество. – Хорошо, Ксено, – сказал он по телефону. – Я вижу, что Сенку доволен. И результаты говорят сами за себя. Можешь увеличить его время в лаборатории. Но я по-прежнему хочу быть в курсе всех ключевых моментов. – Разумеется, Бьякуя, – ответил я с мягкой улыбкой. – Прозрачность - наш главный принцип. И вот здесь начался первый этап. Три месяца спустя Сенку уже не приезжал в лабораторию по графику. Он жил ею. Его визиты к Бьякуе становились всё короче, а оправдания – всё более расплывчатыми. Он говорил о «срочных экспериментах», о «прорыве, который нельзя откладывать», о «необходимости быть на месте». Бьякуя, видя его горящие глаза и подлинную увлечённость, не мог ему отказать. Он доверял Сенку, а Сенку доверял мне. Я же, в свою очередь, не упускал возможности тонко, почти незаметно, усиливать эту привязанность. – Сенку, – говорил я, когда он в очередной раз собирался домой, – помнишь ту идею с модификацией катализатора? Я думаю, если мы сейчас не продолжим, мы потеряем темп. Эта установка уникальна, и тебе нужно быть здесь, чтобы контролировать процесс. Или: – Бьякуя звонил. Спрашивал, как ты. Я сказал, что ты полностью погружён в проект, и это здорово. Он гордится тобой. Но, возможно, тебе стоит самому ему перезвонить, когда будет минутка? Чтобы он не волновался. Я не говорил «Не ходи к Бьякуе». Я не говорил «Останься здесь». Он сам принимал эти решения, убеждённый, что это его собственная воля, его стремление к результатам. Однажды вечером, когда Ишигами уже спал на раскладушке в лаборатории, окружённый чертежами и колбами, я стоял над ним. Он был измотан, но его лицо светилось предвкушением. Я видел, как он постепенно отрывается от своего прежнего мира, от своего отца, от дома, от всего, что могло бы его отвлечь. Он добровольно, с энтузиазмом, погружался в мою реальность. Я не изолировал их силой. Я просто сделал так, чтобы моя реальность стала для Сенку более привлекательной и необходимой, чем любая другая. Бьякуя, видя его счастье и успех, не мог понять, что каждый его звонок, каждый вопрос о Сенку, я использовал для того, чтобы ещё крепче привязать его к лаборатории. О, и... конечно, я позаботился о его питании. Сенку был настолько поглощён работой, что часто забывал о еде. Мои помощники приносили ему тщательно приготовленные блюда, которые я лично контролировал. Он ел с жадностью, не обращая внимания на состав, лишь бы утолить голод и вернуться к формулам. Прошло ещё два месяца. Парниша уже давно перестал замечать, что живёт в лаборатории. Он похудел, но его глаза горели ярче, чем когда-либо. Он был на пике своего научного экстаза. Именно тогда я продолжил начатое. Медленно. Естественно. Первое прикосновение было случайным. Сенку склонился над микроскопом, увлечённо что-то бормоча. Я подошёл сзади, чтобы указать на деталь в проекции. Моя рука легла на его плечо, просто чтобы привлечь внимание. Он вздрогнул, но не отстранился. Я убрал руку, как только он повернулся, словно это было чисто функциональное действие. Никаких эмоций. Просто работа. Через несколько дней, когда он снова был погружён в расчеты, я заметил ошибку в формуле. Вместо того чтобы просто указать пальцем, я наклонился над ним, и моя ладонь легла на его спину, слегка надавливая, пока я объяснял. Он напрягся, но снова не отстранился. Его мозг был слишком занят наукой, чтобы анализировать такие мелочи. Я стал делать это чаще. Прикосновения становились нормой. Когда он устало откидывался на спинку стула, я мог положить руку на его затылок, слегка массируя, чтобы снять напряжение, пока мы обсуждали следующий этап эксперимента. – Расслабься, Сенку, – говорил я ровным голосом. – Твой мозг работает лучше, когда тело не сковано. Он лишь фыркал в ответ, но позволял. Он привыкал. Его тело перестало реагировать на мои прикосновения как на вторжение. Однажды, когда он почти заснул над чертежами, я осторожно поднял его голову и положил на подушку, которую принёс из своей комнаты. Мои пальцы задержались на его волосах, приглаживая их. Он не проснулся. Я наблюдал за ним, за тем, как его грудь мерно вздымается. Я начал замечать, как он сам неосознанно ищет этого контакта. Когда я подходил, его плечо слегка подавалось навстречу, словно ожидая моей руки. Когда я объяснял что-то, он не отстранялся, если мои пальцы касались его предплечья. Мои прикосновения становились наглее. Я мог задержать руку на его талии, когда мы вместе склонялись над столом. Мог провести пальцами по его шее, когда подавал ему чашку кофе. Этот этап был критическим. В психологии это называется «десенсибилизация» – постепенное снижение чувствительности к раздражителю. Сенку привык к моим рукам. Он перестал воспринимать меня как отдельную, потенциально опасную личность. Но пришло время проверить, насколько глубоко зашёл этот процесс, и начать осторожно ломать его внутренний барьер. Был поздний вечер, почти три часа ночи. Мы только что завершили сложнейшую симуляцию запуска двигателя. Результаты превзошли ожидания. Ишигами стоял перед монитором, его плечи наконец расслабились, а на лице блуждала та самая редкая, почти детская улыбка триумфатора. – Мы сделали это, Ксено, – прошептал он, не оборачиваясь. – На десять миллиардов процентов успех. Это был идеальный момент. Момент наивысшего эмоционального подъёма, когда рациональные защиты ослабевают под натиском дофамина. Я подошёл вплотную. На этот раз я не просто коснулся его плеча. Я накрыл его ладонь своей, когда он всё ещё сжимал компьютерную мышь. Мои пальцы медленно скользнули по его тонким пальцам, переплетаясь, заставляя его отпустить устройство. Он не отстранился сразу, но я почувствовал, как его рука замерла. – Твой вклад неоценим, Сенку, – мягко произнёс я, склонившись к самому его уху. Я не убирал руку. Вместо этого я осторожно развернул его к себе, не разрывая контакта. Теперь я держал его за обе руки. Парень поднял на меня глаза. По ним было видно, что он в замешательстве. Он попытался аккуратно высвободить запястья, но я не сжал их крепче, а просто последовал за его движением, продолжая касаться кожи. – Ксено? Что-то не так? Я проигнорировал вопрос, вместо этого сделал ещё шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума, который диктует приличие. Моя рука поднялась выше, и я коснулся его щеки, убирая непослушную прядь волос. Мои пальцы задержались на его виске, а затем я медленно прижался губами к его лбу. Это был не поцелуй любовника, но и не жест "отца". Сенку застыл. Я почувствовал, как его тело окаменело. На этот раз это не было «естественным процессом». – Это... лишнее, – наконец произнёс он, резко отстраняясь. Он сделал два шага назад, пока не упёрся в лабораторный стол. Его дыхание стало немного учащённым. Он посмотрел на свои руки, которые я только что держал, а затем на меня. В его взгляде впервые за долгое время мелькнуло то, чего я так долго избегал – аналитическое недоверие. – Твои биологические показатели зашкаливают от усталости, Сенку, – я сохранил абсолютно ровный, профессиональный тон, словно ничего не произошло. – Ты перепутал искреннюю гордость наставника с чем-то другим. Твой мозг ищет угрозу там, где есть только признание твоего гения. Я видел, как он борется с собой. Его логика говорила ему, что это было странно. Но мой спокойный вид и ссылка на его «усталость» заставляли его сомневаться в собственной оценке ситуации. – Гордость? – переспросил он, прищурившись. – Ксено, это было... нерационально. Нам нужно соблюдать дистанцию. Это мешает концентрации. – Как скажешь, – я слегка склонил голову, демонстрируя фальшивое смирение. – Если тебе так спокойнее, мы вернёмся к строгому протоколу. Но не забывай: именно это «нерациональное» доверие позволило нам продвинуться так далеко. Я развернулся и пошел к выходу, зная, что он смотрит мне в спину. Я оставил его в тишине лаборатории, один на один с этим неприятным чувством дискомфорта, которое он не мог до конца классифицировать. Ловушка захлопнулась. Теперь каждое моё "случайное" касание будет вызывать у него внутренний конфликт: «Является ли это частью работы или Ксено снова переходит границы?». И чем больше он будет об этом думать, тем больше его мысли будут заняты не наукой, а мной. Я начал становиться его главной навязчивой идеей. И это было именно то, что мне нужно. Через неделю я заметил, что он начал избегать оставаться со мной в одном помещении без присутствия других людей. Он стал дёргаться, когда я просто проходил мимо. Это было очаровательно. И это было именно то состояние «уязвимости», которое мне требовалось для разговора с Бьякуей. Когда Бьякуя зашёл в мой кабинет для планового отчёта, я намеренно оставил на экранах данные о биологических ритмах Сенку: пульс, уровень кортизола, фазы сна. Всё это выглядело пугающе нестабильно. – Ксено, – Бьякуя хмурился, вглядываясь в графики. – Что с ним? Он выглядит... измотанным. Я видел его сегодня утром, он даже не съел свой любимый рамен. Просто смотрел в одну точку. Я глубоко вздохнул, сложил руки на груди и посмотрел на Бьякую с максимально убедительным выражением профессиональной озабоченности. – Бьякуя, я как раз хотел это обсудить. Боюсь, мы столкнулись с феноменом «интеллектуального выгорания на пике». Сенку - гений, но его тело и психика всё еще молоды. Он настолько одержим проектом, что его нервная система начала давать сбои. У него развиваются признаки тактильной защиты и социальной паранойи. – Паранойи? – Бьякуя напрягся. – Против кого? – Против всех. Включая меня. Ему кажется, что окружающая среда становится агрессивной. Это классический побочный эффект при экстремальных когнитивных нагрузках. Он начал шарахаться от простых жестов. Это тревожный сигнал, Бьякуя. Если мы не вмешаемся, мы можем потерять его как учёного... или хуже того. Бьякуя сжал кулаки. – Что ты предлагаешь? – Полный биометрический контроль и «терапию присутствия». Мы должны стабилизировать его состояние, не прерывая работу - иначе он сойдет с ума от бездействия. Я лично возьму на себя мониторинг его физического состояния. Каждые три часа - проверка пульса, давления, установка датчиков. Он должен привыкнуть к тому, что контроль - это не угроза, а забота. – Он позволит тебе это делать? – с сомнением спросил Бьякуя. – Ты же говоришь, он стал дёрганым. – Он учёный, – я едва заметно улыбнулся. – Я преподнесу это как сбор данных для новой статьи о пределах человеческого мозга. Перед логикой и цифрами Сенку не устоит. Но мне нужно твоё полное согласие. Он будет жаловаться, возможно, попытается изолироваться. Ты должен подтвердить ему, что это необходимо для безопасности проекта. Бьякуя долго молчал, глядя на графики. Наконец он кивнул. – Хорошо. Если это поможет ему не сломаться... делай что нужно, Ксено. На следующий день я вошёл в лабораторию, где Ишигами лихорадочно перебирал детали вакуумного насоса. Он замер, услышав мои шаги. – Сенку, – произнёс я, не останавливаясь. – Твой отец и я пересмотрели протоколы безопасности. Твои показатели стресса критичны. Отныне, каждые несколько часов мы проводим замеры. – Мне это не нужно, – отрезал он, не оборачиваясь. – Я в порядке. Оставь датчики на столе, я сам их закреплю. – Это не обсуждается. Бьякуя лично подписал распоряжение. Неточность в установке датчиков даст погрешность, а нам нужны чистые данные. Я подошёл сзади. Сенку хотел отступить, но я уже положил руку ему на затылок, чуть выше шеи. Мои пальцы были холодными, и я почувствовал, как по его коже пробежала дрожь. – Сядь, – приказал я. Голос был мягким, но в нём больше не было дружелюбия. Он медленно опустился на стул. Я видел, как он сжимает челюсти. Я начал закреплять датчики на его груди, расстегивая верхние пуговицы его халата. Мои пальцы намеренно медленно скользили по ключицам, задевая кожу чуть дольше, чем того требовала процедура. – Слишком быстро бьется, – прошептал я, приложив ладонь к его груди, прямо над сердцем. – Ты боишься меня, Сенку? Это нелогично. Я лишь помогаю тебе функционировать. Сенку поднял голову. Его глаза были полны подавленной ярости и... чего-то похожего на беспомощность. – Ксено... ты ведь знаешь, что это не имеет отношения к науке... Зачем ты это делаешь? Я не ответил. Вместо этого я взял его за руку, развернув её ладонью вверх, и начал медленно закреплять манжету тонометра на его предплечье. Мои пальцы обхватили его запястье, прощупывая пульс. Я чувствовал, как он дрожит. Не от страха в обычном понимании, а от того глубокого дискомфорта. – Твоё тело говорит об обратном, – я наклонился к нему, почти касаясь своим носом его виска. – Оно реагирует на меня. Очень интенсивно. Я обхватил его лицо руками, заставляя смотреть мне прямо в глаза. Мои большие пальцы медленно поглаживали его скулы, нормализуя этот жест, превращая его в часть «осмотра». – Твоя задача - привыкнуть. Если ты не можешь контролировать свои реакции рядом со мной, как ты собираешься контролировать энергию целого мира? Сенку сглотнул. Он выглядел так, будто хотел закричать или ударить меня, но вместо этого он просто закрыл глаза, сдаваясь под тяжестью «необходимости», которую я ему навязал. – Молодец, – похвалил я, задерживая руки на его шее чуть дольше, чем нужно. Вечером, запершись в своём кабинете и глядя на пустой экран монитора, я позволил себе улыбку. Ту, которую никто не должен видеть. – Элегантно, – прошептал я в пустоту. – Точно предсказуемо. Я медленно провёл кончиками пальцев по своей ладони, всё ещё чувствуя ту лихорадочную пульсацию на шее Сенку. – Бьякуя - великолепный щит. Его слепая вера в «безопасность» сына стала лучшей клеткой. А ты, Сенку... Ты думаешь, что борешься. Ты думаешь, что твой дискомфорт - это признак сопротивления. Но в биологии это называется привыканием. Я подошёл к окну, разглядывая своё отражение. – Ты скоро поймёшь. Свобода - это шум. Хаос. Тебе это не нужно. Я уберу всё лишнее. На следующее утро я вошёл в лабораторию раньше обычного. Сенку спал прямо за столом, уронив голову на скрещенные руки. Я не стал его будить сразу. Я подошёл со спины и медленно коснулся его волос. Они были жёсткими и непослушными, совсем как их хозяин. Моя рука скользнула ниже, к воротнику. – Время замера, Сенку, – негромко произнёс я, наклонившись к самому его уху. Он вздрогнул, резко выпрямляясь. Его глаза были красными от недосыпа, взгляд – затуманенным. – Я сам... – хрипло начал он, потянувшись к датчикам. – Нет, – я мягко, но непреклонно перехватил его запястье. Мои пальцы сомкнулись на его тонкой руке. – Твои движения хаотичны. Ты только собьёшь настройки. Я притянул его руку к себе и начал медленно растирать холодную ладонь. – Ты совсем ледяной. Твои капилляры сужены, кровь не поступает к нервным окончаниям. Это замедляет твою реакцию. – Ксено, отпусти, я просто... – он попытался вырваться, но я не разжал руку. Вместо этого я прижал его ладонь к своей щеке. – Почувствуй разницу температур, Сенку. Пока ты не согреешься, данные будут ложными. Я видел, как он замер, не зная, как реагировать на этот жест. – Так лучше? – я отпустил его руку и переключился на датчик у него на шее. Я встал прямо за его спиной, так близко, что он чувствовал тепло моего тела. Моя левая рука легла ему на плечо, слегка сжимая его, а правая начала «поправлять» пластырь на его шее. Я намеренно касался чувствительной кожи за ухом, проводя там подушечкой пальца снова и снова. – Ксено... ты слишком близко, – выдохнул он, глядя в одну точку перед собой. – Я проверяю контакт. Датчик отходит при каждом твоём движении. Мне придётся закрепить его надёжнее. Я не убирал руки. Напротив, я наклонился ещё ниже, так что мои волосы коснулись его щеки. – Ты должен перестать воспринимать моё присутствие как внешнее вторжение. Думай об этом как об автоматической системе жизнеобеспечения. Тебе ведь не мешает твой халат? Или воздух в комнате? Процесс «приручения» протекал безупречно. С каждым днём мои предлоги становились всё прозрачнее, а прикосновения – всё наглее. Позже я больше не спрашивал разрешения. Когда Ишигами стоял у доски, записывая расчёты, я просто подошёл и положил руку ему на талию, притягивая чуть ближе к себе, якобы чтобы лучше видеть нижние строки. Он замер, мел в его пальцах дрогнул и оставил длинную белую черту. – Ксено, – выдохнул он, не оборачиваясь. – Замеры были час назад. – Я просто проверяю твой мышечный тонус, – бросил я. Моя ладонь медленно скользнула по его боку вверх, к ребрам. – Ты слишком напряжён. Это мешает кровотоку. Он не спорил. Он просто позволил мне гладить его сквозь ткань халата, пока я не закончил «осмотр». Через несколько дней. Я вошёл в его зону комфорта и просто остался там. Когда он сидел за компьютером, я встал сзади, оперевшись руками о его кресло так, что он оказался полностью заперт. Я наклонился и зарылся носом в его волосы, вдыхая их запах. Парниша вжался в спинку стула, его пальцы судорожно замерли над клавиатурой. – Что ты делаешь? Это... это уже точно не медицина. – Это - синхронизация. Мы должны работать как единый механизм. Любой диссонанс между нами замедляет прогресс. Я коснулся губами мочки его уха. Сенку вздрогнул, но не попытался встать. Ловушка работала: Сенку знал, что если он устроит скандал, я просто покажу папане «графики его нестабильности», и его запрут в палате под замком. Он выбирал мою тактильность как меньшее из зол. Пока ещё. В какой-то момент я перестал дожидаться, когда он уснёт или потеряет бдительность. Однажды, когда Сенку пытался откалибровать линзу лазера, его руки заметно подрагивали - сказывался хронический недосып и моё постоянное присутствие за спиной. Я подошёл и просто накрыл его ладони своими, останавливая движение. – Уйди, Ксено. Я почти настроил, – выцедил он, не оборачиваясь. Вместо ответа я развернул его стул к себе. Сенку попытался вскочить, но я навалился сверху, упираясь руками в подлокотники, фактически прижимая его к стулу. Я наклонился так низко, что наши кончики носов почти соприкоснулись. – Твоя мелкая моторика деградирует, – произнёс я, глядя прямо в его расширенные зрачки. Я не стал тянуться к датчикам. Вместо этого я взял его лицо в свои ладони, грубо заставляя его закинуть голову. Мои большие пальцы надавили на его скулы, заставляя его приоткрыть рот. – Ксено... хватит врать про замеры, – прошептал он. В его глазах стояла такая ясная неприязнь, смешанная с отчаянием, что я не смог сдержать улыбки. – Мы оба знаем, что ты делаешь. – О? – я приподнял бровь. – И что же я делаю, Сенку? Я медленно поцеловал его в лоб, а затем, не отстраняясь, спустился к виску. Я чувствовал, как он дрожит. – Это... это мерзко, Ксено, – голос Сенку дрогнул, но он всё ещё пытался смотреть мне в глаза. – Ты просто пользуешься тем, что Бьякуя тебе верит. Ты извращаешь саму суть того, чем мы здесь занимаемся. Это не наука. Ты просто... удовлетворяешь свои больные амбиции. Я тихо рассмеялся, не отстраняясь. Моё дыхание обжигало его бледную кожу. – Амбиции? Нет, Сенку. Это чистейшее исследование. Я наблюдаю за тем, как быстро ломаются твои принципы под давлением биологической необходимости. Ты можешь называть это «мерзким», но твоё тело не лжёт. Я медленно провёл кончиком языка по его скуле, направляясь к уголку его губ. Сенку судорожно выдохнул, его пальцы вцепились в подлокотники так сильно, что костяшки побелели. – Посмотри на себя, – прошептал я ему в самые губы. – Ты весь дрожишь. И это не от холода, Сенку. Твой мозг в панике, потому что он теряет контроль. Ты злишься не на меня. Ты злишься на то, что тебе... начинает это нравиться. – Никогда, – выцедил он, пытаясь отвернуться, но не вышло. – Ложь, – я накрыл его губы своими. Это был не поцелуй, а вторжение в, уже и так нарушенное, личное пространство. Сенку попытался сжать зубы, но я надавил на челюсть, заставляя его подчиниться. Когда я наконец отстранился, между нами натянулась тонкая нить слюны. Он выглядел разбитым, его дыхание было рваным и шумным. – Видишь? – я большим пальцем стер влагу с его губ. – Никакого сопротивления. Я наклонился к уху, слегка прикусив мочку. – Хочешь, чтобы я позвал Бьякую прямо сейчас? Мы можем спросить его мнение. Как он посмотрит на то, что его гениальный сын позволяет своему наставнику делать такие вещи? Как думаешь, кого он сочтёт «больным»? Тебя, который не может сказать «нет», или меня, который просто «заботится» о твоём состоянии? Сенку закрыл глаза. Он не мог вымолвить и слова. – Молчишь? Элегантно. Ты сделал правильный выбор. Я скользнул рукой под его одежду, уже не скрываясь. Моя холодная ладонь легла прямо на его живот. Парниша попытался перехватить моё запястье, его пальцы вцепились в мою руку, пытаясь оттолкнуть её, но хватка была слабой. – Прекрати... Ксено, – его голос сорвался на хрип. – Не... не смей. – Тише, Сенку. Я продвинул руку выше. Мои пальцы медленно скользили по его ребрам, пересчитывая их, как детали драгоценного механизма. Сенку дёрнулся, попытался вывернуться из кресла, но я просто навалился на него всем телом, вжимая его в спинку. – Пусти! – он почти выкрикнул это. Ишигами упёрся ладонями мне в плечи, пытаясь создать хотя бы миллиметр дистанции. Я лишь улыбнулся, глядя на его тщетные усилия. – Неразумно, Сенку. Ты тратишь энергию на иррациональный протест. Я надавил на его тело так сильно, что он невольно вскрикнул, и тут же воспользовался этим, чтобы снова коснуться его губ. Сенку пытался отвернуться, мотая головой. – Ты... ты чудовище, – прошептал он. Я тихо рассмеялся. Этот звук заставил Сенку вздрогнуть. – Чудовище? – переспросил я. – О, Сенку... У тебя всё ещё такое детское, гуманистическое представление о мире. Ты называешь «чудовищем» того, кто просто берёт на себя смелость направлять твой потенциал? Как это... обидно. Я прикрыл глаза на мгновение. Он называет меня чудовищем за то, что я касаюсь его без разрешения, но даже не догадывается, насколько это определение было точным – и насколько оно было мягким по сравнению с тем, что скрывалось за моей безупречной маской. Он видел лишь верхушку айсберга. Мальчишка не знал о моих ночных бдениях над его фотографиями, о моей одержимости каждым миллиметром его существования... Для него «чудовище» – это деспотичный наставник. Для меня это слово было комплиментом моей истинной натуре. – Ты даже не представляешь, насколько ты прав... и насколько ты ошибаешься одновременно, – прошептал я, снова открывая глаза. – Но давай вернёмся вот к чему... Моя рука, всё ещё находившаяся под его одеждой, скользнула к его паху, прямо под штаны. Сенку снова попытался дёрнуться. – Ксено, нет... Пожалуйста, – это «пожалуйста» было едва слышным. – Тш-ш-ш, – я прижал палец к его дрожащим губам. – Ты портишь эстетику момента своими жалобами. Сенку попытался громко позвать на помощь кого-то из ассистентов, чей шумный бег по коридорам обычно так его раздражал. Но я даже не попытался закрыть ему рот. Я просто замер, с любопытством наблюдая за тем, как напрягаются мышцы на его шее. – Помоги... – его голос сорвался, превратившись в жалкий хрип, прежде чем он успел вложить в него силу. Тишина, последовавшая за этим звуком, была оглушительной. Ни шагов в коридоре, ни звука открывающейся двери. Ничего. Я снова тихо рассмеялся. – Кричи, Сенку. Если тебе так легче, то кричи до хрипоты, – прошептал я. – Тебя никто не услышит, ведь я лично подписал распоряжение об эвакуации всего сектора. Так что, нам никто не помешает. Я отстранился, чтобы увидеть его лицо. В глазах Сенку плетался ужас. – Мы здесь совершенно одни, – я снова надавил на его пах, заставляя его выгнуться и вцепиться пальцами в мои плечи. – На ближайшие четыре часа этот мир сузился до размеров этой комнаты. И в этом мире нет никого, кроме меня и тебя. Сенку попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь тихий, скулящий звук. Его губы дрожали. – Ты такой бледный... – я провёл большим пальцем по его нижней губе, оттягивая её вниз. – Ты боишься, что я сделаю что-то «непозволительное»? Но ведь именно ты позволил мне подойти так близко. Ты принимал мою заботу. Ты ел "из моих рук". Ты привыкал к моим касаниям. Я просто довожу процесс до логического финала. Я прикусил его шею. – Не трать дыхание на крики, – выдохнул я ему в кожу. – Оно тебе ещё понадобится. Я хочу слышать другие звуки, Сенку. Моя рука сжалась на его плоти, и на этот раз он не смог сдержать стон. – Элегантно, – прошептал я. – Теперь ты понимаешь. Никто не придёт. Тебе некого звать. У тебя есть только я. Я рывком дернул ворот его халата, так что пуговицы с треском разлетелись по кафельному полу. Ишигами вскрикнул и попытался прикрыться руками, но я перехватил его запястья. – Ксено, прекрати! Я против этого! Слышишь? Я никогда не давал согласия на это безумие! – он задыхался, его голос дрожал от ярости и бессилия. – «Я против»... Как это восхитительно звучит из твоих уст, Сенку. Ты говоришь, что против, но посмотри: ты здесь. В моих руках. Я отпустил одну его руку и бесцеремонно приспустил его штаны. Сенку задёргался под моим весом, пытаясь ударить меня коленями. – Нет! Стой! Это не имеет смысла, Ксено! Это не поможет проекту! Я ненавижу это! – он почти кричал хриплым голосом. – О, Сенку, твоя ненависть... она такая яркая. Такая концентрированная. Она нравится мне даже больше, чем твое послушание. Продолжай говорить мне, как ты против. Это только возбуждает меня. Я сорвал с него рубашку. Мои руки больше не изображали «заботу». Я хватал его грубо, оставляя красные пятна на его рёбрах и бёдрах. Я лез туда, куда он запрещал смотреть даже врачам, нарушая каждую границу, которую он так долго выстраивал. – Ксено, пожалуйста... Остановись... Я не хочу этого... Это неправильно... Я накрыл его губы своими, заглушая очередной протест. Сенку пытался кусаться, пытался вырваться, его тело выгибалось дугой под моими пальцами, которые теперь нагло и беспардонно исследовали его самые сокровенные зоны. Он повторял «нет», «против», «хватит» - снова и снова, как заведённый механизм. И каждое его слово отзывалось во мне вспышкой чистого, безумного восторга. Я приподнял его за бёдра, заставляя его ноги обхватить мою талию, и прижал его к себе так плотно, что между нами не осталось даже молекулы воздуха. – Кричи, что ты против, Сенку. Говори это до тех пор, пока твои связки не откажут, – я улыбнулся, глядя в его затуманенные, полные боли глаза. Я провёл ладонью по его лицу, стирая слезы, и тут же грубо сжал его челюсть. – Ты - мой. И я буду делать с тобой всё, что посчитаю нужным. Без этики. Без правил. Без твоего согласия. Сенку издал звук, похожий на стон раненого зверя, и обмяк, окончательно теряя силы для борьбы. Но его губы всё ещё шептали: «Я против... я против...» Когда я наконец закончил, лаборатория погрузилась в тишину. Ишигами лежал на широком кожаном диване в моём кабинете, куда я перенёс его, когда ноги окончательно перестали его держать. Я накрыл его пледом, но оставил окно открытым. Ночью было прохладно и ткань не сильно спасала парнишу. Это было видно. Я лёг рядом, не снимая рубашки, и просто притянул его к себе. Мой «мерзляк». Он уткнулся носом в моё плечо, его дыхание было прерывистым и слабым. Когда через пару часов он открыл глаза, в комнате было серо от предрассветных сумерек. Я почувствовал, как он напрягся, как только осознал, где находится и чьи руки его обнимают. – Ксено... Зачем ты... это сделал? Я не ответил сразу. – Твоя температура стабилизировалась, Сенку. Ты перестал дрожать, как только я прижал тебя к себе. Видишь? Физика проста: тепло перетекает от более нагретого объекта к менее нагретому. Я - твоё тепло. – Это... насилие, – он попытался отстраниться, но у него не хватило сил даже на то, чтобы отодвинуться на сантиметр. Его мышцы были истощены. – Ты нарушил всё... Я ненавижу тебя. Я тихо рассмеялся, целуя его в макушку. – Ненависть - это тоже форма связи, мой дорогой. И сейчас она - единственное, что поддерживает в тебе жизнь. Тебе нужно на что-то опираться, чтобы не сойти с ума, и я любезно предоставляю тебе свою личность в качестве этой опоры. Я приподнял его подбородок, заставляя его смотреть на меня и провёл ладонью по щеке, стирая холодную слезу. – Бьякуя придёт через три часа. Ты ведь не хочешь, чтобы он увидел тебя в таком состоянии? Ты ведь не хочешь разрушить его мир рассказом о том, что его друг сделал с его сыном? Это убьёт его, Сенку. Ты ведь любишь своего отца? Сенку закрыл глаза, и из его груди вырвался надломленный, тихий всхлип. – Вот и молодец, – прошептал я, снова прижимая его к себе, на этот раз более нежно, что было ещё страшнее. – Мы скажем ему, что ты переутомился и я позволил тебе поспать в своём кабинете под моим присмотром. Он будет мне благодарен. Сенку больше не отвечал. Он лежал неподвижно, позволяя мне владеть своим телом. Утро наступило слишком быстро. Я помог Сенку привести себя в порядок – вернее, я сам застегнул на нём свежую рубашку и поправил воротник халата, скрывая багровые отметины на его шее. Он стоял неподвижно, как манекен, глядя в пустоту остекленевшими глазами. Его пальцы едва заметно дрожали, но когда в коридоре послышались бодрые шаги Бьякуи, он выпрямился. Дверь распахнулась, и вошёл Ишигами-старший, принося с собой запах уличной свежести и ту самую невыносимую, открытую энергию, которая так диссонировала с тяжелой атмосферой кабинета. – Доброе утро, гении! – Бьякуя широко улыбнулся, переводя взгляд с меня на сына. – Ксено, спасибо, что присмотрел за ним. Я видел твоё сообщение ночью. Надеюсь, он не слишком сильно сопротивлялся отдыху? – Он был образцовым пациентом, Бьякуя, – я мягко улыбнулся, не убирая руки с плеча Сенку. Мои пальцы едва заметно поглаживали ткань его халата. – Его показатели были критическими, но несколько часов глубокого сна сотворили чудо. Бьякуя подошёл ближе и внимательно всмотрелся в лицо сына. – Сенку? Ты какой-то бледный. И глаза... ты точно в порядке, сынок? Сенку поднял голову. Я почувствовал, как напряглось его тело под моей рукой. В его взгляде, направленном на отца, на мгновение вспыхнула отчаянная мольба. Он открыл рот, и его кадык судорожно дёрнулся. – Бьякуя... я... – начал он, и его голос был хриплым, надломленным. – На самом деле, вчерашние замеры... они были... Он замолчал, подбирая слова, пытаясь донести правду так, чтобы не разрушить мир отца, но при этом дать ему понять, что здесь происходит нечто ужасное. Он перевёл взгляд на меня, затем снова на Бьякую. – Ксено... он слишком... – Сенку запнулся, и его рука непроизвольно потянулась к воротнику. Это был опасный момент. Момент, когда его воля могла возобладать над страхом. – Он слишком много на себя берёт, — договорил я за него, перехватывая инициативу. Одновременно с этим я сильно, до боли, сжал его плечо. Это было сделано настолько буднично, что со стороны казалось просто поддерживающим жестом. Но для парня это был физический сигнал: «Один неверный шаг, и я напомню тебе о вчерашнем прямо здесь». Сенку вздрогнул. Боль была резкой, отрезвляющей. – Правда, Сенку? Ты так увлечён лазером, что забываешь о границах собственного организма. Приходится буквально заставлять тебя подчиняться протоколу. Я почувствовал, как Сенку обмяк. Его пальцы, тянувшиеся к Бьякуе, бессильно опустились. – Да... – выдохнул Сенку, опуская глаза. – Ксено прав. Он... очень тщательно следит за моим состоянием. На десять миллиардов процентов... контролирует всё. Бьякуя облегченно выдохнул и хлопнул Сенку по другому плечу. – Ну, вот и славно! Рад, что ты наконец-то слушаешь профессионала. Ксено, я твой должник. Даже не знаю, что бы мы делали без твоего... особого подхода. – О, не стоит благодарности, Бьякуя, – я перевел взгляд на Сенку. – Я получаю истинное научное удовольствие от работы с ним. – Пойдёмте, я вас обоих накормлю, – я мягко подтолкнул Сенку в сторону столовой. – Завтрак очень важен. Бьякуя шагал рядом, светясь от гордости за своего сынишку. Сенку же шёл тяжело, словно каждый шаг по мягкому ковру давался ему с трудом. Мы сели за стол. Перед каждым стояла тарелка с идеально приготовленным стейком. Мясо было едва тронуто огнём – снаружи аппетитная корочка, внутри – сочная, пульсирующая красным сердцевина. – Ого! – Бьякуя воодушевлённо взялся за нож. – Ксено, ну ты даешь. Стейки с утра пораньше? Пахнет просто божественно. – Твоему сыну нужна энергия, Бьякуя, – я элегантно отрезал кусочек. – Обычная еда из столовой - это мусор. Я разработал для Сенку специальную диету. Высокая концентрация белков и аминокислот. Я посмотрел на Сенку. Его пальцы дрожали, когда он брал вилку. – Ну же, Сенку, не стесняйся, – подбодрил его отец, уже отправив первый кусок в рот. – М-м-м! Ксено, это невероятно! Такое нежное... оно буквально тает. Что это за сорт? – Это... уникальный донор, Бьякуя, – ответил я, не сводя глаз с Сенку. – Дикая природа во всей её красе. В этом мясе нет ничего искусственного. Парниша наконец отрезал кусок. Он медленно поднёс его к губам. Как только первый кусок оказался у него во рту, я заметил, как по телу Сенку прошла едва заметная волна расслабления. Его мозг, получив привычную порцию «топлива», на мгновение притупил чувство тревоги. – Да, – прошептал Сенку, глядя в свою тарелку. – Оно... как всегда. Придаёт сил. – Рад, что ты ценишь мои труды, – я улыбнулся, и под столом моя нога намеренно коснулась его щиколотки. – Видишь, Бьякуя, он уже чувствует эффект. Бьякуя рассмеялся, продолжая уплетать свой стейк. – Мясо действительно стоящее. Сенку, ешь давай, тебе ещё мир спасать! Сенку ел молча. Он поглощал кусок за куском. Я смотрел на них обоих: на счастливого, ничего не подозревающего Бьякую и на Сенку, который начал есть быстрее, подчиняясь голоду. Завтрак подходил к концу. Бьякуя, совершенно довольный и сытый, вытирал салфеткой уголки губ. – Ну, – Бьякуя отодвинул тарелку и встал, потягиваясь. – Это было чертовски вкусно, Ксено. Спасибо еще раз. Мне пора бежать, нужно уладить вопросы по поставке оборудования. Сенку, ты как? Идёшь в лабораторию? – Да... – голос Сенку был неестественно низким и хриплым. – Я... сейчас. Только доем. – Вот и отлично! Выглядишь уже лучше, щёки порозовели. Ксено действительно знает, что делает. До встречи, парни! Как только дверь за Бьякуей закрылась и звук его шагов затих в коридоре, Сенку резко отбросил мою руку со своего паха и вскочил со стула. Его трясло от гнева. – Ты... больной... Как ты смеешь? Прямо при нём! Прямо за столом! Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?! А если бы он заметил? Я медленно встал и не спеша приблизился к нему. Сенку попятился, пока не упёрся спиной в стену, но я продолжал наступать, пока не оказался вплотную к нему. – А если бы он заметил? О, Сенку... Ты всё ещё так плохо знаешь своего отца. Он видит только то, что я позволяю ему видеть. Для него я - хороший друг и гениальный наставник. Я наклонился к его лицу, почти касаясь его носа своим. – Посмотри на себя. Ты дрожишь. Но давай будем честными, мой маленький учёный: ты боишься не того, что Бьякуя заметит. Ты боишься того, что тебе пришлось притворяться, будто ничего не происходит. Ты боишься того, как ловко ты научился лгать ему. Твои зрачки расширены, дыхание сбито... Это не ярость, Сенку. Это адреналиновый шок от осознания собственной беспомощности. Я провёл большим пальцем по его нижней губе, на которой всё ещё оставался едва заметный след сока от стейка. Сенку хотел что-то выкрикнуть, но я не дал ему закончить. Я грубо схватил его за подбородок и впился в его губы глубоким, властным поцелуем. Ишигами попытался оттолкнуть меня, его руки упёрлись мне в грудь, но я лишь сильнее прижал его к стене, лишая возможности дышать. Я намеренно впивался в его губы, пока не почувствовал вкус его крови, смешивающейся с остатками завтрака. Когда я наконец отстранился, между нашими губами натянулась тонкая нить слюны. Прошло три месяца. Сенку изменился. Исчезла та колючая, искрящаяся энергия, которая заставляла его вскидывать голову при каждом удобном случае. Теперь он был похож на идеально отлаженный, но смертельно уставший механизм. Бледный, с тёмными кругами под глазами, он двигался медленно, апатично, оживая только тогда, когда перед ним возникала сложная научная задача. Наука стала его единственным убежищем. Я же окончательно сбросил маску «заботливого наставника». Больше не было лжи про датчики, замеры давления или калибровку биоритмов. Я брал то, что хотел, просто потому что мог. Сенку сидел над чертежами нового ускорителя частиц, когда я вошёл в комнату. Парниша даже не вздрогнул. Он просто продолжал выводить формулу, хотя чувствовал, как мои тяжёлые шаги замирают прямо у него за спиной. – Ты пропустил обед, Сенку, – я положил ладонь ему на шею, сжимая пальцы. Моя рука была горячей, и Ишигами невольно подался назад, инстинктивно ища это тепло, хотя разум всё еще кричал о ненависти. – Твой метаболизм замедляется. Это неэффективно. – Я почти закончил расчёты, – голос Сенку был тихим и сухим. – Еда может подождать. Я тихо рассмеялся и, не говоря больше ни слова, развернул кресло Сенку к себе. Я бесцеремонно раздвинул колени парня и встал между ними, по-хозяйски кладя руки ему на бедра. Раньше Сенку ударил бы меня или попытался вскочить, но теперь он просто сидел, глядя на пуговицу на моей рубашке. Он привык. – Смотри на меня, когда я с тобой говорю, – я взял его за подбородок, заставляя поднять голову. Мои пальцы грубо впились в щёки Сенку. – Помнишь, как ты брыкался в первый месяц? Как ты кричал, что это «мерзко»? Я медленно провел ладонью по животу Сенку, забираясь под халат. Сенку только закрыл глаза, его дыхание стало чуть чаще, но он не сделал ни единой попытки оттолкнуть меня. – А теперь? – я наклонился к его уху. – Ты стал таким... податливым. Элегантно. Ты ведь даже не ждёшь предлога, верно? Тебе больше не нужно, чтобы я врал про замеры. – Мне нужно закончить проект, Ксено, – прошептал Сенку, впиваясь пальцами в подлокотники кресла. – Просто... делай что хочешь, только дай мне работать. – О, я и так делаю что хочу, – я ухмыльнулся и, не скрываясь, накрыл ладонью его пах, сжимая с той силой, которая балансировала на грани боли и удовольствия. – Но мне нравится, что ты просишь. Я притянул его к себе за затылок и впился в губы долгим поцелуем. Сенку не отвечал, но и не сопротивлялся. Когда я наконец отстранился, то большим пальцем стёр слюну с подбородка Ишигами и отвесил ему лёгкую пощёчину. Я с наслаждением наблюдал за тем, как на его бледной щеке расцветает красное пятно. Сенку даже не поднял руки, чтобы коснуться ушибленного места. Он просто медленно повернул голову обратно, глядя на меня этим своим отсутствующим, остекленевшим взглядом. – Элегантно. Ты даже не моргаешь. Я сел на край стола, прямо поверх его драгоценных чертежей, бесцеремонно сминая бумагу с расчётами. Сенку едва заметно вздрогнул - это было единственное, что его ещё задевало. Осквернение его работы. Я потянул его за воротник халата, заставляя подъехать на кресле вплотную ко мне, так что его лицо оказалось на уровне моей груди. – Тебе ведь нравится эта сделка, не так ли? – я запустил пальцы в его жёсткие волосы, с силой оттягивая его голову назад, обнажая горло. – Я даю тебе ресурсы, лабораторию, возможность строить свои ракеты... А ты отдаёшь мне всё остальное. Свою автономию, своё тело, своё право говорить «нет». Сенку тяжело вздохнул, его веки дрогнули. – Я просто хочу... закончить калибровку сопла, – прошептал он. – Больше ничего не имеет значения. Я провёл кончиками пальцев по его шее, очерчивая контуры его сонной артерии. Я чувствовал, как пульс под моей кожей бьётся ровно и медленно. Он перестал паниковать в моём присутствии. Он просто... сдался. – Ты лжёшь, – я наклонился и прикусил его за мочку уха, чувствуя, как он невольно содрогается. – Тебе имеет значение моё присутствие. Ты уже не можешь сосредоточиться, если я не стою у тебя за спиной. А теперь, пошли поедим. Прошло ещё два месяца. Однажды Сенку очнулся от резкого запаха аммиака. Его сознание возвращалось медленно, словно продираясь сквозь вязкий туман. Первым, что он почувствовал, был холод. Его халат был распахнут, а сам он сидел на жёстком металлическом стуле посреди моей частной операционной. Он попытался пошевелить рукой, чтобы протереть глаза, но раздался лязгающий звук металла о металл. Его запястья были намертво притянуты к подлокотникам широкими стальными зажимами. То же самое было с лодыжками и талией. Сенку медленно поднял голову. Я стоял напротив, перебирая свои инструменты. – Ксено... – его голос был едва слышным хрипом. — Что... что происходит? Зачем... цепи? Я медленно подошёл к нему, вертя в пальцах скальпель. Я вздохнул, глядя на Сенку с легким оттенком разочарования, который испытывает коллекционер, обнаруживший трещину на любимой вазе. – Знаешь, Сенку, в чём главная проблема идеального эксперимента? – я кончиком скальпеля приподнял его подбородок. – В какой-то момент он становится предсказуемым. А предсказуемость - это смерть для науки. И, честно говоря, ты начал мне надоедать. Ишигами дёрнул головой, но сталь лишь сильнее прижалась к его коже. В его глазах, наконец-то, зажёгся не просто страх, а то самое острое осознание, которое я так любил. – Твоя пассивность... – я скривился. – Сначала она была элегантной. Но сейчас ты просто пустая оболочка. Ты перестал бороться, и вместе с этим исчез тот вкус, ради которого я всё это затеял. Ты стал слишком... податливым. Я отошёл к столу, где на серебряном блюде лежал свежий кусок того самого тёмного, сочного мяса. – Ты ведь никогда не спрашивал, что это за мясо, верно? – я усмехнулся. – Твой великий мозг просто принимал это как необходимое топливо. Но ты ведь учёный, Сенку. Давай восстановим причинно-следственную связь. Помнишь моего предыдущего ассистента? Того талантливого парня, который «внезапно уволился» за неделю до твоего приезда? Сенку замер. Его лицо из бледного стало сероватым. – Именно, – я отрезал тонкий ломтик и поднёс его к его лицу. — Это человечина, Сенку. Самая чистая. Я кормил тебя твоими предшественниками. Всеми теми, кто не прошёл проверку, кто оказался недостаточно элегантным, чтобы стоять рядом со мной. Из горла Сенку вырвался сдавленный, судорожный звук. Его вырвало бы, если бы его желудок не был пуст. – Зачем? – я переспросил его немой вопрос. – Всё просто. Я хотел создать идеальный симбиоз. Я хотел, чтобы твой гениальный разум был подпитан плотью тех, кто был до тебя. Но теперь... теперь ты и сам стал частью этой цепи. Вся эта диета, все эти месяцы... Я не просто «заботился» о тебе. Я мариновал тебя, Сенку. Я насыщал твои ткани нужными аминокислотами, очищал твой организм от токсинов, делал твоё мясо совершенным. В совершенстве органический продукт высшего качества. Ты ведь понимаешь, что будет дальше? Ты стал слишком скучным как собеседник, но как материал - ты безупречен. Бьякуя получит сообщение, что ты уехал на долгосрочную стажировку в Европу. Он никогда не узнает, что его любимый сын стал... моим следующим главным блюдом. А может и узнает... Я провёл лезвием скальпеля по его груди, намечая линию первого надреза. – Не бойся, Сенку. Это будет очень научно. Я буду записывать твои реакции до последней секунды. Ты ведь всегда хотел послужить науке? Вот он - твой финальный вклад. Ты станешь частью меня. Буквально. Сенку широко раскрыл глаза, в которых теперь был не просто ужас, а абсолютное, окончательное безумие. Он попытался закричать, но я быстро накрыл его рот ладонью. Я слышал, как он захлёбывается собственным криком, который я превратил в глухое, жалкое мычание. Это было великолепно. Последняя искра жизни, вернувшаяся в него перед самым концом. – Тш-ш-ш... – прошептал я. – Не порти симметрию, Сенку. Я нажал на скальпель. Тонкая алая нить потянулась за лезвием по его грудине. Сенку выгнулся в кресле так сильно, что металл заскрипел под напряжением его мышц, а стальные зажимы на запястьях вгрызлись в плоть. – Посмотри, – я отвёл руку от его рта, зная, что теперь у него не хватит дыхания на крик. – Твоя кровь... она идеального цвета. Столько железа, столько энергии. Ты действительно стал шедевром. Ишигами хрипел, его его голова бессильно моталась из стороны в сторону. Он пытался что-то сказать, и я, из чистого любопытства, склонился к его губам. – Убей... меня... – выдохнул он вместе с кровавой пеной. – Чудовище... Я рассмеялся. – Обязательно, мой дорогой. Но не сразу. Я хочу задокументировать, как твоё сознание будет угасать, пока твоё тело становится моим. Я отложил скальпель и взял зажим. Работа предстояла долгая и кропотливая. Я вскрывал его слой за слоем. Сенку уже не боролся — он впал в состояние шока, его глаза закатились, оставляя лишь узкие полоски белков, но его тело продолжало реагировать на каждое мое движение. – Знаешь, что самое забавное? – я продолжал говорить, омывая руки в его тепле. – Бьякуя... Я пришлю ему подарок. Небольшую коробочку с «редким деликатесом» из Европы. Он съест её и похвалит мой вкус. Он буквально примет тебя обратно, даже не догадываясь об этом. Это ли не высшая форма семейного единства? На этих словах Сенку в последний раз дёрнулся, и тихий, надрывный стон вырвался из его горла - звук, в котором умерли остатки его рассудка. Я начал процесс извлечения. Я чувствовал себя творцом, который разбирает свою лучшую работу, чтобы она стала частью его самого. Когда в комнате воцарилась окончательная тишина, я отстранился. Мой халат был забрызган кровью. Элегантно. Коробочка была упакована безупречно. Вакуумная упаковка, лёд, золоченая лента – подарок, достойный самого высокого ценителя. Я приложил записку: «Редчайший образец из закрытых европейских ферм. Насладись этим, Бьякуя». Он позвонил мне через день. – Ксено, чёрт возьми! Это было... невероятно. Я никогда не пробовал ничего подобного. Какая текстура, какой насыщенный вкус! Спасибо, старина. Это действительно взбодрило меня. Но послушай, я уже три дня не могу дозвониться до Сенку. Он не отвечает на рабочие терминалы, а его спутниковый телефон выключен. Ты не знаешь, где он? Я улыбнулся, глядя на пустой стул, который ещё хранил на себе следы крови. – Он на закрытом объекте в Европе, Бьякуя. Там режим полной радиомолчания. Новый ускоритель требует его стопроцентного внимания. Заезжай ко мне вечером, я покажу тебе его последние отчёты. Мы отметим его успех. Он пришёл через два часа. Бьякуя явно был встревожен – Я не нахожу себе места, Ксено, – произнёс он, опускаясь на стул в моей столовой. – У меня какое-то дурное предчувствие. Сенку никогда не пропадал так надолго. – Ты просто слишком эмоционален, – я выставил на стол тарелку с оставшимся «деликатесом» и налил два бокала дорогого вина. – Выпей. Это поможет расслабиться. И съешь ещё немного. Ты ведь сам сказал, что тебе понравилось. Я наблюдал, как он ест. Это было высшее проявление иронии. Бьякуя поглощал плоть собственного сына, а я подливал ему вино, в которое заранее добавил коктейль из барбитуратов и паралитиков моей собственной разработки. – Вкус... действительно... исключительный, – пробормотал Бьякуя. Его веки начали тяжелеть. Он попытался поднести бокал к губам, но его рука дрогнула. – Ксено... почему в комнате... так темно? – Это просто твоя усталость, – прошептал я, обходя его сзади и кладя ладони ему на плечи. – Спи, Бьякуя. Когда ты проснёшься, ты будешь ближе к Сенку, чем когда-либо прежде. Бокал выпал из его пальцев, разбившись на тысячи осколков. Голова Бьякуи тяжело упала на стол. Прошло около часа. Я перетащил его в операционную. Это было физически тяжело – Бьякуя был крупнее и тяжелее Сенку, – но научный интерес давал мне силы. Я закрепил его запястья в те же стальные зажимы. Защелкнул фиксаторы на лодыжках. Притянул его торс ремнями к металлической спинке. Я включил лампы. Резкий белый свет залил помещение, отражаясь от стерильных инструментов, которые я уже успел вычистить после Сенку. Бьякуя издал рваный, стонущий вздох. Его веки затрепетали. Он попытался дёрнуться, но сталь не поддалась. – М-м-м... Сенку?.. – прохрипел он, ещё не до конца осознавая реальность. Я подошёл к нему, держа в руках вату, пропитанную аммиаком, и поднес к его носу. Бьякуя резко дёрнул головой, его глаза распахнулись. – Ксено? – его голос сорвался на крик. – Что за шутки?! Почему я связан?! Где Сенку?! Я замолчал, медленно вытирая руки полотенцем, словно только что закончил чтение увлекательного, но слегка затянутого романа. Бьякуя смотрел на меня безумными глазами. В них медленно, секунда за секундой, выстраивалась ужасающая мозаика. Каждое моё слово, каждый эпизод моего «рассказа» теперь обретал для него осязаемую тяжесть. – И вот так, мой дорогой Бьякуя, ты оказался здесь, – я мягко улыбнулся, подходя к нему вплотную и поправляя фиксатор на его левом запястье. – В этом самом кресле. Всё, что я тебе сейчас рассказал - это не плод моей фантазии. Это хроники последних месяцев жизни твоего сына. Бьякуя судорожно сглотнул. Я видел, как его челюсть начала мелко дрожать. – Ты... ты лжёшь... – прохрипел он, но в его голосе не было веры. – Ты не мог... Сенку... – О, я мог, – я наклонился к его уху, понизив голос до шёпота. – Вспомни вкус того мяса, Бьякуя. Вспомни ту нежность, ту сочность, которую ты так хвалил. Ты только что поглотил всё, что осталось от твоего наследия. Ты перевариваешь собственного сына прямо сейчас. Бьякуя издал звук, который трудно было назвать человеческим. Это был сдавленный всхлип, перешедший в рвотный позыв. Его тело содрогнулось в путах, ремни впились в его плечи и грудь. – Нет... нет! – закричал он. Его вырвало. Прямо на мои идеально чистые полы, на свои колени, на металлические подножки кресла. Он извергал из себя то, что я заставил его съесть – те самые «деликатесные» куски Сенку, перемешанные с вином. Его рвало долго, мучительно, до желчи, пока его тело не начало биться в конвульсиях от неконтролируемых спазмов. Я стоял рядом, не отстраняясь, с холодным любопытством наблюдая за этой физиологической реакцией. – Элегантно, – произнёс я, когда он наконец затих. Его лицо было мокрым от слёз, пота и рвоты. Бьякуя поднял на меня пустой взгляд. – Убей меня... – простонал он. – Ксено... пожалуйста... просто убей меня... – О нет, Бьякуя, – я взял со стола чистый скальпель и провел лезвием по его щеке, стирая слезу. – Это было бы слишком просто. Ты ведь слышал финал моей истории? Я сказал, что Сенку стал частью меня. А теперь, когда он стал частью тебя... у нас намечается очень интересный треугольник. Я включил ещё одну лампу, которая ударила ему прямо в глаза. – Эксперимент продолжается. Теперь я буду изучать, как долго человеческий разум может сохранять остатки здравомыслия, зная то, что знаешь ты. Я приставил лезвие к его животу, туда, где всё еще пульсировала боль от недавней рвоты. – Начнём, пожалуй. Ты ведь всегда говорил, что для Сенку ты готов на всё? Что ж... пришло время доказать это на практике. Послужи науке так же преданно, как это сделал твой сынок. Бьякуя зажмурился, издавая тихий, безнадёжный стон, когда сталь коснулась его кожи. А я... я чувствовал себя богом. Всё шло именно так, как я планировал. Элегантно. По-настоящему элегантно.