Смертельная любовь

      Он чертовски её любил. До хрипа в лёгких, когда она уходила, яростно захлопывая за собой дверь, до остекленевших глаз, когда он вливал в себя водку как льют спирт на раны в бою, до пошатнувшегося рассудка, когда он понял, что никогда не сможет быть ей хотя бы нужным. Он любил её. А она его даже не терпела. Поджимала брезгливо губы, закатывала ведьминские, приворожившие его глаза, плевалась высококачественным ядом. А он готов был его пить, отравляя организм всё больше и больше, просто потому что отрава была её. Левин в ней пропадал и не желал находиться. А Ангелина мечтала, чтобы он исчез.       Он преследовал её не первый год, каждый раз оказываясь рядом. Ангелина почти привыкла, обернувшись где-нибудь среди улицы, видеть внимательный взгляд мужских глаз. Он её раздражал ужасно. Раздражал вниманием, букетами, просто тем, что дышал рядом с ней. Ангелина уже ни один раз говорила ему напрямую — он ей неинтересен, не нужен, нечего за ней ходить по пятам. Но этот упрямец продолжал появляться везде, где она находилась.       Максим последнее время почти не спал, стараясь успевать за перемещениями Изосимовой. Он выкуривал одну за одной, дожидаясь её после работы, знал все цветочные возле её дома, тратил чёртову кучу денег на них и такси, чтобы оказываться рядом с женщиной быстрее. Невозможность без неё началась давно, со случайной встречи у общих друзей. Ангелина покорила его огненной суровостью, несгибаевой стервозностью и бесконечной, тянущей тоской в глазах. Тогда Макс и решил, что должен сделать всё, чтобы излечить её, забрать всю боль себе, а на её место поселить бесконечную любовь. Вот только глаза Ангелины затуманивались только яростью. Левин понимал, конечно понимал, что он не должен. Караулить у подъезда, знать адреса её друзей, школу сына, даже, чёрт возьми, салон косметолога. Не должен пить от невозможности прижимать к губам еë губы, а не горлышко бутылки. Но он не мог. Он, боже, ничего не мог.       Ангелина же могла всё, что угодно. Могла быть сильной и независимой, словно чёрная кошка. Ангелина могла менять мужчин, как перчатки. Никто из них, конечно, не вызывал в ней ни чувств, ни душевного трепета. Ангелине вообще все эти сантименты были катастрофически чужды. В ту встречу у знакомых она была после работы, уставшая и не желающая ничего, кроме стакана виски и ничего не значащих разговоров с теми, кто, казалось, как и она устал гнаться за успехом. Левин тогда показался ей смешной и вполне подходящей альтернативой избавления от скуки. Всего на вечер. Для неё их диалог, да и сама встреча, не значили ровным счётом ничего. А этот чёрт успел привязаться. Ангелину раздражала его навязчивость — казалось, что крупная надоедливая муха уже целую вечность жужжит у неё над ухом. Пора было заканчивать эту затянувшуюся гонку.       На улице — мерзкая слякоть, дождь стеной, застилает глаза и вымачивает даже кожаную куртку. А у Левина нет иного выхода, кроме как ждать Ангелину у двери подъезда. Он знает, почти чувствует, что сейчас выйдет Ангелина. Ангел. Так он позволял себе называть её в мыслях. Она для него не воздух, не смысл жизни, она для него — медленная смерть, муки от безысходности, больная, нечеловеческая привязанность. Так цепляются мёртвой хваткой волки, так страдают без ада демоны. Максим видел себя этим демоном, когда до хруста бил её ухажёров, не прощая им возможности улыбаться ей. Он ненавидел каждого, кто подходил слишком близко. И со своей ненавистью делать ничего не желал. Любовь в нём смешивалась с этим едким, пороховым чувством, делая Левина неуязвивым, железобетонным в своих чувствах. И эту железность он чувствовал, стоя под дождём у подъезда. Его, только его Ангел, действительно скоро показалась. Его красивая, невыносимая зависимость, одетая в чёрное пальто, спрятанная под таким же зонтом. Максим вышел из арки на тусклый свет подъездного фонаря.        — Здравствуй.        — Снова ты? — без приветствия, без условностей. С ним она не собирается допускать никаких церемоний. — Когда же ты от меня отвяжешься? Я ведь тебе всё сказала. Мне нечего добавить. У нас ничего не будет. Ты жалок.       Левин криво усмехнулся. Очередной глоток отборного яда. Максим проглотил, не поморщившись.        — А ты ждала очередную свою подстилку? Никто не придёт, Геля. Буду только я.       — Для тебя исключительно Ангелина. И перестань сюда таскаться. Любая из моих подстилок, — она делает в воздухе кавычки. — Любой из них более мужчина, чем ты. Ты — пубертатный подросток, которому никто не даёт? Думаешь, я в этом плане другая?       — Я не заметил в них мужественности, когда они валялись у моих ног и харкали кровью, Ангел, — Левину катастрофически плевать на попытки Изосимовой его урезонить. Он будет звать свою женщину так, как пожелает. — А что до пубертата…       Мужчина делает несколько шагов и оттесняет Ангелину к подъездной двери. Чёрт возьми, как давно он ждал возможности вдыхать воздух, выходящий из её губ. Терпкий от ярости и сладкий от женского магнетизма. Он по-хозяйски кладёт руки на талию Ангелины, прижимает своим телом, чувствуя холодный и мокрый драп пальто. Он хотел бы чувствовать жар и тепло её открытой кожи.       — Поиграли в независимость и хватит. Ты будешь моей, Ангел.       Она едва заметно морщится от этого обращения. Уж она точно не ангел. И никогда им не будет. Как не будет никогда принадлежать ему.       — А с чего ты взял, что я играю? — Ангелина ухмыляется, скидывая его руки со своей талии. — Не заигрался ли ты сам в героя-любовника? Я, кажется, тебе ничего не обещала. У нас с тобой даже ничего не было. И не будет. Ты — очередной мужлан, считающий, что силой можно получить что угодно. Но я не вещь. И уж тем более не твоя девочка, чтобы ты так хамски зажимал меня. Ты слишком много на себя берёшь, Макс, — она впервые с того вечера называет его по имени и прямо смотрит в глаза. — Ты заигрался, мальчик. — Я тебе не мальчик, Изосимова, — Левин скрипит зубами от сдерживаемой злости. И возбуждения. Твою мать, как же она его заводит. Одним только голосом. Он уже чувствует, как жар в теле набирает обороты. Не охладит даже ледяной ливень. — И мне чертовски нравится как ты произносишь моё имя. Ты можешь сопротивляться, можешь делать вид, что я тебе неинтересен, но ты моя. Моя. Ты моя, — он начинает сбивчиво, горячо хрипеть, наклоняясь к ней ближе. Плевать, что Ангелина убрала его руки, плевать, что она говорит всю эту чушь. Максим уверен, что она чертовски его хочет. И он отдаст ей всё. Левин устал ждать. Он действительно не мальчик, он достаточно побегал. Пора брать своё. Макс резко накрывает её губы своими, придавливает телом к двери, целует напористо и жёстко. Как каждый мужчина имеет право целовать ту, которая принадлежит ему.       Ангелина не отвечает, её губы жёсткие и холодные. Как и пощёчина, которую немедленно получает Левин. Она бьёт наотмашь, царапая его щёку своими когтями.        — Никогда, — чеканит Изосимова. — Никогда не была и не буду твоей. И не смей больше так делать. Не смей приближаться ко мне, идиот, — она резко отталкивает Максима от себя и разворачивается, чтобы зайти в подъезд.       Левин не удерживается и отступает на шаг, прижимая руку к щеке.       — Сука, — шипит в удаляющуюся спину Максим. Он взбешён и возбуждён. Он ненавидит её. Он любит её до похрустывающего на зубах осколков самоуважения.       Максим уходит и напивается в ближайшем баре. Он возьмёт своё. Он возьмёт её. Где бы Ангелина ни была, она будет возвращаться к нему, потому что Левин никуда не денется. Максим слишком долго её добивается. Никто и никогда не дожидался от него даже сотой части того, что Левин дарит этой женщине. А она не ценит. Она, блять, просто не может этого оценить. До плывущего, пылающего алым мозга это доходит. И ярость приливает в сбитые кулаки, забивает кровью ноздри, шипит и пенится. Никогда? Чёрта с два. Не хочет по-хорошему — будет по-плохому. Максим давал шансы. Он мог сделать всё по-человечески, мог подарить ей любовь. Но она выбрала по-звериному. И Макс подарит ей волчью ярость.       Левин шатается, но упорно идёт к изученному вдоль и поперёк подъезду. Дождь всё так же льёт, Максим вымок до нитки. Но Геля всё высушит, выпьет каждую каплю с его тела. Потому что он так хочет. Максим с бешенством рвёт на себя подъездную дверь. Силы, алкоголя и сумасшествия ему не занимать. После нескольких яростных рывков, дверь поддаётся. Строителям стоило бы лучше заботиться о безопасности жильцов. Чёрная дверь на пятом этаже принимает на себя сокрушительные удары.       Ангелина пьёт кофе, когда в дверь начинают барабанить. Она с недовольством цыкает, но всё же поднимается со стула. Кого там черти принесли? Сын в гостях у бабушки, а сама женщина никого не ждёт. Дверь открывает, оставляя цепочку. Когда видит Левина, недовольство начинает подниматься на новый уровень.        — Сгинь, нечисть, — она не церемонится. — Нам не о чем говорить. Я тебе уже всё сказала.       — Я пришёл не разговаривать, — цедит Левин и толкается всем телом в дверь. Цепочка натиска не выдерживает и разлетается под ноги, звякая железными останками. Так же звякают в Максиме остатки терпения. Он почти падает на Изосимову, сносит тумбочку у двери. Под ногами месиво из осколков вазы для ключей и высыпавшихся из ящиков предметов. Левин с удовольствием топчет всё под собой, раздавливая вместе со всем отголоски сомнений.       — Последний раз предлагаю тебе по-хорошему, — и Макс снова целует её, прижимая к себе так, как заковывают в металлические обручи.       Ангелина выдёргивается из этой хватки и смотрит на Левина с ненавистью.       — Как же ты меня уже заебал. Съебись отсюда. Сгинь в канаву и дрочи там в одиночестве, старый девственник. Ты меня никогда не получишь.       Пелена совсем застилает глаза Левину. Невыносимая, блядская сволочь. Она достанется ему. Достанется. Неважно как. Никто не смеет так с ним разговаривать, никто не смеет ему отказывать. Даже эта женщина. Левин наступает неотвратимо. Как идут в последний бой. Как нападают хищники, когда жертва загнана в угол.       — Сука. Чёртова блядь. Я сказал тебе, что ты принадлежишь мне. Я сказал тебе, блять, — Левин бьёт кулаком в стену совсем рядом с головой Ангелины. Он впечатывает кулак с такой силой, что вздрагивают картины на стене. Боль простреливает костяшки, подстёгивая кровавую ярость.       Ангелинины глаза раскрываются широко-широко. Ей бы оттолкнуть его и убежать, но она стоит как вкопанная. Впервые Левин её действительно пугает. Пугает его агрессия и неизвестность. Единственный вариант, воззвать к его совести, переключить внимание, брезжит как свет маяка.        — Максим, прекрати. Что ты здесь устроил?       Максим не может больше слышать её голос. То, за что он был готов отдать руку на отсечение ещё несколько часов назад, сейчас вымораживает, становится последним градусом в кипящем градуснике, разрывая его на части.       — Заткнись. Заткнись. Заткнись! — рычит Левин и хватает Изосимову за горло. Он сжимает всё сильнее, чувствуя каждый хрящ, впервые желая услышать не стон из её губ, а хруст ломающейся шеи. — Я, блять, давал тебе шансы. Я собирался сделать всё по-другому. Ты не оставляешь мне выбора. Мёртвая или живая, но ты моя.       Левин продолжает сжимать шею. Царапающие его руку ногти перестают волновать. Ангелина пытается закричать, но из сжатого горла вырываются лишь хрипы. Она будет бороться за свою жизнь до последнего. Острыми ногтями царапает руки, пытается дотянуться до мерзкого лица, но силы покидают. Воздух в лёгких стремительно заканчивается. Последним, что видит Изосимова, оказывается красная озлобленная морда. Не человеческая, сатанинская. Не так она представляла свою кончину.       Максим не останавливается, пока не чувствует, как ослабевает хватка на его руках, как стихают хрипы. Левин сжимает и сжимает. И ловит губами последний выдох. Он получил свой последний поцелуй.       Максим сидит на полу среди осколков, ключей, звеньев цепочки и прочего хлама. В квартире полумрак, из кухни доносится бормотание телевизора. Кажется, говорят о погоде. А она всё ещё премерзкая.       — Я люблю тебя, Ангел.       Левин гладит по волосам безжизненную Ангелину и целует холодный лоб.