За стенами дворца

За три года в Турмэрике многое стало иным. Война шла далеко за его стенами, но её дыхание чувствовалось даже здесь: в залах, в коридорах, в сердцах. Дети стали взрослее. Игры — серьёзнее. Взгляды — тяжелее. Джейн больше не была просто дочерью маркиза, временно живущей при дворе. Она выросла. Её движения стали увереннее, голос мягче, но твёрже. И вместе с этим произошло то, о чём шептались придворные уже несколько месяцев: Король думал об их помолвке. Они подходили друг другу по возрасту, по положению, по расчёту. И всё же в их взглядах не всегда было спокойствие. Ричи за эти годы изменился сильнее всех — и духом, и внешне. Он тренировался так, будто война шла не на Востоке и Юге, а внутри него. Его движения стали точными, быстрыми, беспощадными. В поединках один на один он больше не уступал Майку. Он побеждал его. Снова и снова. И каждый раз, когда деревянные мечи скрещивались, в их ударах чувствовалось нечто большее, чем просто соперничество. Ричард не праздновал побед. Он просто смотрел. Особенно если замечал, что где-то неподалёку стоит Уилл. Уилл за эти три года тоже изменился, но иначе. Он стал спокойнее. Вдумчивее. Тише. Краше… Он научился жить в ожидании. По утрам он наблюдал за тренировками Ричарда, по-прежнему оставаясь рядом, но уже не вмешиваясь без нужды. После — уроки. Сначала с Майком и Джейн, иногда отдельно с Ричардом. Джейн особенно любила занятия с ним. — Раньше меня учили сухо, — призналась она однажды, задержавшись после урока. — Ты объясняешь так, будто это не долг, а… интерес. Уилл улыбнулся. — Потому что мне правда интересно с Вами, миледи. Она смеялась легко. Ей нравилось, как он разбирает тексты, как мягко исправляет ошибки, как умеет слушать. И это замечал Майк. Сначала он просто стоял чуть ближе, чем нужно. Потом начал прерывать разговоры. А позже хватал Джейн за руку и уводил её, не скрывая раздражения. — Нам пора, — говорил он. Уилл смотрел им вслед и был уверен: Майк влюблён и ревнует Джейн. И Майк тоже так думал. Он говорил себе, что защищает свою невесту. Что не хочет, чтобы она слишком увлекалась учителем. Что это недопустимо. Но каждый раз, когда он видел, как Джейн смеётся с Уиллом… его злило не её внимание. Его злило то, что Уилл улыбается не ему. ... Чэнс за эти годы стал привычной частью жизни Уилла. Он не лез в душу. Не требовал. Не давил. Он просто был рядом: в коридорах, в саду, иногда в библиотеке. И Уилл постепенно перестал держаться настороженно. Он позволял себе расслабиться. Позволял себе смеяться. И это видели. Особенно Ричард. Каждый раз, проходя мимо, когда он замечал, как Уилл склоняет голову, улыбаясь чему-то сказанному Чэнсом, в груди у него поднималось что-то тёмное. Ричард не понимал этого чувства. Он только знал, что оно жжёт. Что ему хочется подойти, схватить Чэнса за ворот, ударить — сильно, больно — и сказать, чтобы тот держался подальше. А ещё больше ему хотелось развернуть Уилла к себе и приказать: улыбайся так только со мной. Но он не делал ни того, ни другого. Он просто сжимал рукоять меча сильнее. И тренировался дольше. ... Катрин же оставалась единственным островком тишины. Когда она приезжала, Уилл неизменно находил её в оранжерее. Среди зелени, влажного воздуха и стеклянных сводов, где мир казался мягче. Они сидели рядом, иногда почти не разговаривая. Иногда делились тем, о чём не могли сказать никому другому. — Ты думаешь, они сильно изменились? — однажды спросила она. Уилл долго смотрел на отражение света в стекле. — Я думаю, да. Она протянула руку, и их пальцы едва коснулись. Там, в оранжерее, всё казалось таким простым.

***

Неделя до приезда Бориса и Майлза тянулась медленно, вязко, будто сама не хотела подходить к финалу. На площади с раннего утра шли приготовления. Развешивали знамёна, строили деревянные трибуны, репетировали торжественные марши. Город готовился к празднику — громкому, ослепительному, почти показному. Король наблюдал за всем этим с балкона. Он не спрашивал, готовы ли покои. Не интересовался, какие блюда подадут на пир. Он уточнял другое: — Сколько пленных? — Какие территории окончательно закреплены? — Какие потери? Он ждал победителей. Не мальчиков, которых когда-то отправил на войну. Не сыновей, по которым скучал. Он ждал доказательства силы. И весь двор это чувствовал. ... Катрин приехала заранее: сияющая, счастливая, полная предвкушения. Она говорила быстро, сбивчиво, сжимала руки Уилла в оранжерее и почти не могла усидеть на месте. — Ты понимаешь? — шептала она. — Когда Майлз вернётся, всё решится. Мы поженимся. Я перееду во дворец окончательно. Это будет уже не временно. Это будет… навсегда. Она смеялась, строя планы: какие комнаты займёт, какие сады разобьёт, какие приёмы будет устраивать. Уилл кивал. Он улыбался. Он говорил правильные слова. Но каждый раз, когда она произносила имя Майлза, внутри него вспыхивал страх. Не из-за встречи. Из-за тайны. Он боялся не взгляда Майлза. Он боялся, что Катрин узнает. Если она узнает о поцелуе, всё исчезнет. Их тишина в оранжерее. Их разговоры. Её доверие. Он не выдержал бы, если бы она посмотрела на него иначе. — Ты будто где-то далеко, — однажды заметила Катрин, пристально глядя на него. — Просто думаю о том, как всё изменится, — тихо ответил он. И это была правда. ... Майку и Ричарду дали неделю отдыха от тренировок. Сначала это казалось облегчением. Они устраивали скачки, спорили, играли в карты с придворными юношами, смеялись громче обычного. Но очень быстро веселье стало похоже на соревнование. Кто быстрее. Кто смелее. Кто громче смеётся. Кто собирает больше внимания. Между ними появилась трещина. Невидимая, но острая. Ричард всё чаще отвечал холодно. Майк — резче. Они больше не делились мыслями. Не сидели рядом молча. Однажды на площади, во время дружеского поединка, деревянные мечи столкнулись слишком сильно. — Ты всегда хочешь быть первым, — тихо сказал Ричард, не опуская оружия. — А ты всегда хочешь отнять, — ответил Майк. Они улыбнулись для зрителей. Но глаза их оставались чужими. И оба знали: с возвращением старших принцев положение изменится. И каждый боялся оказаться в тени. ... Чэнс в эту неделю стал другим. Если раньше он просто находил Уилла, то теперь он будто требовал его присутствия. Он появлялся в коридорах, в саду, у дверей класса. Если Уилл задерживался с Джейн — Чэнс находил их. Если Уилл уходил в библиотеку — Чэнс уже ждал внутри. — Ты избегаешь меня? — спросил он однажды, когда Уилл попытался пройти мимо. — Нет, — коротко ответил наставник. — Тогда почему ты всё время куда-то спешишь? Чэнс сделал шаг ближе. Слишком близко. Его голос оставался мягким, но в нём появилось что-то цепкое. — После приезда героев ты станешь занятым. Пока есть время, отдохни со мной. В его словах звучала забота. Но и собственничество. Он чаще касался руки Уилла. Дольше задерживал взгляд. Не отпускал разговор первым. И Уилл начал уставать. Сильно уставать…

***

Утро выдалось непривычно ясным. Небо над Турмэриком было прозрачным, почти стеклянным, и от этого всё происходящее казалось особенно отчётливым — будто сама судьба решила не прятать ни одной детали. Площадь перед дворцом украсили так, как не украшали даже в дни коронационных годовщин. Длинные полотнища с гербом королевства спадали с башен, свежие цветы расставили вдоль каменных перил, а вдоль дороги, ведущей к воротам, выстроили почётный караул. Колокола звонили размеренно. Не радостно — торжественно. На верхней ступени стоял король. Лицо его было собранным, холодным, почти каменным. Сегодня он ждал не сыновей. Он ждал символов победы. Он ждал доказательства того, что три года крови не были напрасны. Чуть ниже — его дети. Джейн нервно теребила край рукава, стараясь выглядеть спокойной. Она давно не видела Бориса. В её памяти он остался вспыльчивым, громким, живым. Катрин сияла — её глаза светились предвкушением. Приезд Майлза означал её скорую свадьбу, новую жизнь, дворец, статус. Она улыбалась так искренне, что рядом с ней воздух казался теплее. Уилл стоял немного в стороне. Он не знал, чего ждёт. С восточной дороги показались чёрные знамёна. Ветер раскачивал их, как будто пытался вырвать из рук. Восточная армия шла тяжело, не стройно, а будто одним сплошным тёмным пятном. Их шаги не звучали, они давили. Толпа сначала закричала. Потом начала стихать. Потому что впереди ехал Борис. Чёрный конь под ним казался слишком спокойным для своего всадника. Сам Борис сидел не прямо, он слегка подался вперёд, почти нависая над шеей коня, словно тот сдерживал его от прыжка. Его спина не была расслабленной. Она была напряжённой. Словно струна. Лицо осунулось. Скулы стали резче, тени под глазами — глубже. Но главное — глаза. Они горели. Не блестели. Горели. В них не было той холодной расчётливости, что у Майлза. Там было движение. Быстрое. Неспокойное. Его взгляд метался по толпе — резко, почти рывками. Он будто выхватывал лица, задерживался на них доли секунды и тут же перескакивал дальше. И улыбка. Она не была широкой. Она была неправильной. Уголок губ подрагивал, будто Борис сдерживал смех, который не должен был звучать. Временами его губы приоткрывались, как если бы он собирался что-то сказать… но передумывал. Один раз он действительно рассмеялся. Коротко. Резко. Без причины. Люди вздрогнули. Его пальцы судорожно сжимали поводья. Не просто крепко, с усилием. Суставы побелели. Казалось, если он ослабит хватку, то либо упадёт, либо кинется вперёд. Он выглядел так, словно всё ещё был на поле боя. Словно каждый крик толпы мог в любую секунду превратиться в боевой сигнал. Когда мимо него провели пленных, Борис резко повернул голову к одному из них. Настолько резко, что конь нервно фыркнул. Он наклонился ближе. Слишком близко. Смотрел на связанного короля Востока не как на врага, а как на воспоминание. Его губы прошептали что-то. Никто не услышал. Но по спине пробежал холод. Когда он поднял голову к возвышению, его взгляд был слишком ярким. Король. Джейн. Катрин. И Уилл. На Уилле он остановился. И замер. Секунда. Две. Три. В этом взгляде было узнавание и жадность. Будто Борис проверял, настоящий ли он. Живой ли. Не иллюзия ли это, которую его сознание подсовывало ему на поле боя. Он резко выпрямился. И улыбнулся шире. Слишком широко. Словно что-то внутри него надломилось и теперь удерживалось только силой воли. Толпа снова закричала, но уже иначе. Не от восторга. А потому что не знала, как реагировать. Борис выглядел победителем. Но он выглядел и человеком, который не до конца вернулся. И, возможно, часть войны приехала вместе с ним, прямо на чёрном коне. ... Со второй стороны показались южные знамёна. И если Восток нёс в себе тяжёлый гул, то Юг шёл в тишине. Их строй был идеальным. Шаг — ровный. Взгляды — вперёд. Никаких лишних движений. Эти солдаты не выглядели сломленными. Они выглядели переделанными. За ними — южный король. Связанный, но гордый. Его лицо было бледным, но в нём ещё теплилась злая решимость. Во главе — Майлз. Серый конь под ним двигался спокойно, как будто чувствовал характер своего всадника. На лице Майлза не было улыбки. Тёмная повязка закрывала один глаз. Второй — светлый, холодный — смотрел прямо. Не в толпу. Не в небо. Прямо. Его лицо стало жёстче. Линия челюсти острее. Он держался абсолютно прямо: спина ровная, плечи расправлены. Ни капли суеты. Когда его взгляд коснулся первых рядов толпы, люди невольно замолкали. В этом взгляде не было вспышек эмоций. Только расчёт. Только память. Только понимание того, как легко ломается порядок. Майлз поднял голову. Его взгляд медленно скользнул по возвышению. Король. Джейн. Катрин — и в её глазах радость. И наконец, Уилл. И вот в этом взгляде не было улыбки. Не было ярости. Была тень. Тень человека, который пережил предательство, боль, потерю глаза и выжил не потому, что повезло. А потому, что стал холоднее. Майлз отвёл взгляд первым. И устремил свой взор на короля. ... Когда обе армии остановились у ступеней дворца, площадь погрузилась в странную тишину. Пыль медленно оседала в утреннем свете. Солнце било в металл доспехов так ярко, что приходилось щуриться. Но никто не двигался. Король спустился на одну ступень ниже, достаточно, чтобы показать уважение, но не равенство. — Турмэрик приветствует своих победителей, — его голос разнёсся по площади, уверенный, выверенный. — Вы ушли юношами. Вернулись командирами. Пауза. — Поднимитесь. Борис шагнул первым. Он почти не поклонился. Лишь наклонил голову, коротко, резко, как если бы это было формальностью, которую он выполняет из вежливости, а не из долга. С близкого расстояния стало видно больше. Лёгкая дрожь в его пальцах. Тонкие царапины на шее. Под глазами — тени, которые не скрыть ни сном, ни светом. Король внимательно изучал его лицо. — Восток? Борис усмехнулся. Не громко. Но в этой усмешке было что-то ломкое. — Восток больше не поднимает знамён, — ответил он. — Их столица сдалась на третий день осады. Их король — в цепях. Их генералы… — он на секунду замолчал, будто вспоминая, — сделали выбор не в свою пользу. Несколько человек в толпе вздрогнули. Король не отвёл взгляда. — Сколько мы потеряли? Вот тут улыбка Бориса медленно погасла. Он выдохнул. — Достаточно, чтобы помнить. Недостаточно, чтобы проиграть. Ответ был жёстким. И слишком личным. Король кивнул, он понял больше, чем прозвучало. Теперь Майлз. Он поднялся по ступеням размеренно. Ни спешки. Ни напряжения в движениях. Он остановился на расстоянии вытянутой руки от короля и склонил голову ровно настолько, насколько требовал протокол. — Юг подчинился, — сказал он. — После внутреннего раскола сопротивление продлилось всего две недели. Его голос был спокойным. Почти холодным. — Их войско пыталось перейти на нашу сторону? — Пыталось перейти на свою сторону, — сухо ответил Майлз. — Я не позволил. Это прозвучало как приговор. Король перевёл взгляд на его повязку. — Глаз? Майлз выдержал паузу. — Цена за доверие не тем людям. Он не отвёл взгляд. Не смягчил тон. Ни капли сожаления, только факт. Борис хмыкнул рядом, будто ему понравился этот ответ. Король медленно выпрямился. — Вы оба принесли короне победу. Через три дня во дворце состоится бал в вашу честь. Турмэрик будет праздновать окончание войны. Но помните: война заканчивается не в день последнего боя. Она заканчивается тогда, когда вы способны снова стать частью мира. Борис чуть склонил голову набок, будто обдумывал эту мысль… и тихо усмехнулся. Майлз просто кивнул. — Как прикажете, Ваше Величество. Пока толпа снова начинала шуметь, Джейн спустилась вниз. Её сердце колотилось слишком быстро. Она искала знакомую фигуру: широкие плечи, лёгкую сутулость, привычный жест поправлять перчатки. — Где лорд Хоппер? — спросила она одного из восточных солдат. Тот замер. Его взгляд метнулся к Борису… потом обратно к ней. — Миледи… Он не договорил. Её пальцы похолодели. Она двинулась дальше, быстрее. — Он был с вами в третьем полку! Где он?! Молчание. Тишина среди гомона толпы вдруг стала оглушительной. Наконец один старший офицер тихо произнёс: — Он пал при штурме северных ворот. Без героического пафоса. Без красивых слов. Просто — пал. Мир на секунду потерял звук. Джейн не заплакала. Она просто стояла. Губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать… но не нашла ни одного слова, которое могло бы изменить услышанное. Где-то за её спиной продолжали кричать: «Слава!». Это звучало почти жестоко. Король жестом приказал двигаться ко дворцу. Стража расступилась. Борис медленно развернулся к лестнице. Его взгляд на секунду зацепился за Джейн. Он всё понял, мгновенно. И в его лице мелькнуло что-то странное. Не сочувствие. Не сожаление. Он тоже потерял. Он тоже оставил кого-то на Востоке. — Мне жаль, — сказал он тихо. Голос его не дрогнул. Но в этом коротком «жаль» было больше искренности, чем в сотнях торжественных речей. Борис задержался на секунду у подножия ступеней. Поднял взгляд к дворцу. К высоким дверям. К месту, которое когда-то было домом. Он глубоко вдохнул. И сделал шаг. Двери медленно открылись, впуская их внутрь. Катрин вышла навстречу Майлзу. Сердце билось чуть быстрее, она улыбалась, глаза блестели от радости и любопытства. Она готовилась задать вопросы, хотела услышать о его подвигах, о том, как он руководил войсками, как одерживал победы. — Майлз! — позвала она тихо, почтительно поклонившись. Её голос дрожал от волнения, а лёгкая улыбка не сходила с губ. Но он даже не посмотрел на неё. Шаг за шагом, уверенно, холодно, он прошёл мимо. Ни слова, ни взгляда — как будто Катрин была воздухом, не имеющим значения. Она замерла. Сердце упёрлось в грудь, в ушах загремело. Улыбка словно застыла на лице и потянулась в пустоту. Внутренне её охватило странное чувство, смесь непонимания и унижения. Она хотела крикнуть, остановить его, спросить, почему он так холоден. Но гордость не позволяла. Она оставалась на месте, наблюдая, как его фигура растворяется в коридоре, оставляя за собой ледяной след. Позже Уилл обязательно её успокоит словами: «После войны принцы устали». А Катрин ему, конечно же, поверит.

***

Свечи уже догорели наполовину, когда разговоры стали резче. — Восточные земли будут разделены на три округа, — произнёс канцлер. — Два — под прямым управлением короны, один — под Вашим назначением. — Моим? — Борис поднял бровь. — Ты их завоевал. Борис усмехнулся. — Я их сломал. Управлять — другое ремесло. Он взял кубок, но вино почти не пил. Только касался губами. Его взгляд время от времени стекленел на долю секунды, будто он слышал отдалённый звук рога или крик, которого здесь не было. — Ты справишься, — спокойно сказал король. Борис посмотрел на него пристально. — А если нет? Это не был вопрос слабости. Это был вызов. Король выдержал взгляд. — Тогда ты научишься. Тишина стала густой. Теперь Майлз. — Южные города просят гарантий, — произнёс он. — Они готовы платить больше налогов в обмен на автономию. — Автономия — первый шаг к отделению, — заметил лорд Вейн. — Не если они будут заняты собственными интригами, — холодно ответил Майлз. — Я оставил там достаточно недоверия, чтобы они грызли друг друга. Борис тихо рассмеялся. — Тебе так нравится играть с людьми. — Я предпочитаю предсказуемость, — ответил Майлз. Король медленно поднялся. — Через три дня бал. Дипломаты прибудут уже завтра. Вы будете улыбаться. Танцевать. Говорить о будущем. Он задержал взгляд на повязке Майлза. — И никто не должен видеть в вас войну. Борис наклонил голову. — А если она всё ещё здесь? Он коснулся виска. Никто не ответил.

***

Дверь в покои Джейн закрылась слишком резко. Она даже не дошла до кровати. Спина коснулась стены, и она медленно сползла вниз, будто в ней вдруг исчезли кости. Сначала она держалась. Слёзы текли бесшумно. Просто горячими дорожками по щекам. Она прижимала ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Будто если будет тихо, это окажется неправдой. Но тишина не помогала. Перед глазами стоял образ отца. Не на поле боя. Не в доспехах. А за столом. С усталой улыбкой. С привычкой поправлять перчатки перед выходом. — Я скоро вернусь, малышка. Слова будто звучали в голове. Она сжала кулаки. Воздуха стало не хватать. Первый всхлип вырвался резко, болезненно. Потом ещё один. И вдруг всё, что она сдерживала на площади, в коридорах, перед людьми, — прорвалось. Она плакала громко. Неровно. С болью, которая рвёт изнутри. Дверь открылась. — Джейн? Майк. Он замер на пороге, увидев её на полу. Его лицо напряглось. Он не выносил слёз. Не потому, что был бессердечным, а потому, что не знал, что с ними делать. Принц подошёл ближе. — Встань, — сказал он тихо, но жёстко. — Холодный пол. Девушка даже не посмотрела на него. — Он умер, Майк… — голос срывался. — Он правда умер… Молодой человек сел напротив неё, но не слишком близко. — Он умер победителем, — произнёс принц. — Он пал в бою. Это честь. Слова, выученные с детства. Слова, которыми объясняют смерть. Она резко подняла на него заплаканные глаза. — Мне не нужна честь! Майк нахмурился. — Джейн… — Мне нужен был он! — почти выкрикнула она. — Живой! Понимаешь?! Его челюсть напряглась. Он чувствовал боль, но выражал её иначе. Сжимал, прятал, запирал. — Ты знала, что он воин, — сказал принц. — Это была его судьба. — Судьба?! — её голос стал выше, ломкий. — Это удобно — называть смерть судьбой! Он резко встал. — Ты говоришь так, будто его жертва ничего не значит. Вот его логика. Если признать, что смерть бессмысленна, рушится весь мир. Джейн смотрела на него с неверием. — Я говорю так, потому что мне больно! — И что ты предлагаешь? — в его голосе появилась раздражённость. — Кричать? Обвинять корону? Это ничего не изменит! — Я не хочу ничего менять! Я хочу попрощаться! Тишина повисла между ними. Он смотрел на неё — заплаканную, сломанную, настоящую. И не мог подойти ближе. — Ты должна быть сильной, — сказал он наконец. Тише. Но всё так же твёрдо. Она закрыла глаза. — Уходи. Майк замер. — Джейн… — Пожалуйста… уходи. В этом «пожалуйста» было столько усталости, что он больше не стал спорить. Он вышел. Дверь закрылась. В комнате стало так тихо, что слышно было, как догорает фитиль свечи. Джейн сидела на полу, прижавшись лбом к коленям. Слёзы больше не лились потоком, они просто стекали медленно, как будто тело устало даже от плача. Грудь всё ещё вздрагивала. Иногда вырывался короткий, рваный всхлип. Она смотрела в одну точку перед собой и не видела её. Стук в дверь был осторожным. Она не ответила. Дверь всё равно приоткрылась. — Мисс Джейн? Уилл вошёл тихо, почти бесшумно, словно боялся нарушить что-то хрупкое. Он сразу понял. Не по словам. По тому, как она сидела. По тому, как опущены плечи — не в истерике, а в опустошении. Он закрыл дверь и подошёл ближе. Остановился в нескольких шагах. — Мне сказали, — произнёс он негромко. Она кивнула. Слов не осталось. Он медленно опустился на пол рядом с ней. Не слишком близко, оставляя ей выбор. Несколько секунд они сидели молча. Тишина была не неловкой. Она была тяжёлой. — Я всё время думаю, — прошептала Джейн, — что это ошибка. Что он просто задержался. Что сейчас откроется дверь… Её голос сорвался. Уилл смотрел в пол. — Я тоже так думал, — тихо сказал он. Она подняла глаза. — О своём? Он кивнул. — Когда отца казнили… я всё ждал, что это окажется недоразумением. Что его приведут обратно. Что скажут: «Ошибка». Что он объяснится. Уилл слабо усмехнулся. — Он ничего не объяснил. Это было не обвинение. Это была констатация. — Ты злишься на него? — осторожно спросила она. Он молчал. Долго. — Да, — наконец ответил он. — И от этого только хуже. Его пальцы переплелись. — Когда человек умирает героем, тебе хотя бы есть чем гордиться. Когда он умирает никем… ты остаёшься с вопросами. Слова давались ему тяжело. Он редко говорил об этом. — Я злился, что он вот так просто отказался от меня, — Уилл сглотнул. — Я был разочарованием для него. А теперь я никогда не узнаю, изменилось бы что-нибудь. Джейн смотрела на него сквозь слёзы. — Ты не разочарование. Он едва заметно качнул головой. — Это вы так думаете. Тишина снова повисла между ними. Но теперь она была другой. Более личной. Более открытой. Джейн подвинулась ближе. — Мне кажется, — прошептала она, — что если я не перестану плакать… это будет предательством. Уилл повернул к ней голову. — Нет. Девушка посмотрела на него вопросительно. — Плакать — это не предательство, — сказал он тихо. — Это память. Её губы снова задрожали. — Я не успела сказать ему, что горжусь им… — Он знал, — ответил Уилл. — Даже если вы не сказали этого. Джейн закрыла глаза. И в этот момент что-то внутри неё окончательно надломилось. Она резко подалась вперёд и обняла его. Не осторожно. Отчаянно. Как будто, если отпустит, провалится в пустоту. И снова заплакала. Уже не громко, но глубоко. С болью, которая идёт из самого дна. Уилл замер всего на секунду. А потом обнял её в ответ. Крепче. Его ладонь легла на её спину, пальцы медленно сжались, будто он удерживал её от падения. Он чувствовал, как её слёзы пропитывают ткань. Как её дыхание сбивается. Как она дрожит. И в этой дрожи было всё: гнев, страх, пустота. Он наклонил голову и тихо сказал: — Ты не обязана быть сильной сейчас. Это не звучало как приказ. Это было разрешение. Девушка вцепилась в него сильнее. — Я боюсь, что забуду его голос… — прошептала она. Уилл закрыл глаза. — Я уже почти забыл голос своего отца, — признался он честно. — Но я помню, как он иногда смотрел на меня. Пауза. — И этого достаточно. Джейн немного отстранилась, чтобы посмотреть на него. В его глазах не было слёз. Но была глубина — та, что появляется у людей, которые слишком рано научились терпеть. Уилл не обещал, что станет легче. Не говорил правильных слов. Он просто был рядом. И не уходил. И иногда этого достаточно больше, чем любых речей о чести. За окном темнело. Свеча догорала. А в этой комнате два человека сидели на полу, прижавшись друг к другу, и впервые за долгое время позволяли себе быть не сильными, настоящими.

***

Раннее утро. Небо только начинало светлеть холодным, блёклым серым, будто солнце не спешило подниматься над Турмэриком. Дворец спал. Коридоры были пусты. Стража дремала, опираясь на копья. Борис не спал уже несколько часов. Он сидел у окна, наблюдая, как медленно рассеивается туман во внутреннем дворе. В пальцах — перчатка, которую он бессознательно сжимал и разжимал. Сон к нему не приходил. Когда он закрывал глаза, возвращался запах дыма и крови. В соседнем крыле Майлз тоже не спал. Он аккуратно затянул ремни на перчатках, поправил повязку на глазу и посмотрел в зеркало. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Внутри — напряжение, как натянутая струна. Они вышли почти одновременно. Встретились в пустом коридоре. Мгновение — взгляд в взгляд. Ни приветствия. Ни кивка. Только тихий звук шагов по каменному полу. Они знали, куда идут. Тренировочный двор был пуст. Роса блестела на песке. Стойки с мечами отливали холодным металлом. Воздух был острым, прохладным. Борис первым взял меч. Прокрутил его в руке привычно, уверенно. — Рано встал, — бросил он, не глядя на брата. — Ты тоже, — ответил Майлз. Пауза. — Не спится? — усмехнулся Борис. — Не люблю тратить время впустую. Старший хмыкнул: — Тогда давай не будем. Он бросил Майлзу тренировочный меч. Тот поймал его без усилия. Они разошлись по кругу. Сначала формальность. Проверка дистанции. Лёгкий звон металла. Шаг. Уклон. Искры от первого серьёзного удара. Это должен был быть дружеский спарринг. Разогнать кровь. Снять напряжение. Но с каждым обменом ударов звук становился громче. Жёстче. Борис атаковал агрессивно. Прямо. С напором. Майлз — точно. Холодно. Расчётливо. — Ты стал медленнее, — бросил Майлз, парируя выпад. — А ты — скучнее, — огрызнулся Борис. Удар. Ещё один. Металл скрежетал. С детства между ними было это постоянное сравнение. Кто сильнее. Кто быстрее. Кто достойнее. Отец никогда не выбирал открыто. Но они оба чувствовали борьбу. Борис рванул вперёд, меч прошёл в сантиметре от плеча Майлза. — Всё ещё думаешь, что война — это шахматы? — процедил он. — А ты всё ещё думаешь, что это кулачный бой? — холодно ответил Майлз. И ударил в ответ резко, точно. Борис отшатнулся, но удержал равновесие. Дыхание стало тяжёлым. Это уже не разминка. Песок разлетался под ногами. Искры летели ярче. — Ты всегда хотел быть лучше меня, — усмехнулся Борис. — Нет, — спокойно ответил Майлз, блокируя серию ударов. — Я и так лучше тебя. Эти слова резанули глубже стали. Борис взорвался. Атака стала грубой. Почти яростной. Майлз отвечал без эмоций, но удары его стали жёстче. Один неверный шаг — и клинок Бориса задел щёку Майлза, срывая повязку. Та упала в песок. На секунду они замерли. Пустая глазница. Старый шрам. Тишина повисла. Борис тяжело дышал. — Прости, — выдохнул он, но в голосе не было раскаяния. Майлз медленно поднял меч. — Не смей жалеть меня. И атаковал. Теперь уже без сдерживания. Удар за ударом. Борис отступал, потом снова шёл вперёд. Это больше не был спарринг. Это была накопленная за годы злость. Рёв стали. Скрежет. Борис с силой выбил меч из руки Майлза, тот упал в песок. В ту же секунду Майлз резко толкнул его плечом, и оба рухнули на землю, продолжая бороться. Песок, кровь из разбитой губы, тяжёлое дыхание. — Хватит! Голос разрезал утро. Они замерли. У входа во двор стояли Чэнс и Уилл. Чэнс выглядел раздражённым и встревоженным одновременно. — Мы ищем вас по всему дворцу, — бросил он. — Король собирает утренний совет раньше времени. Причина была серьёзной: ночью прибыл гонец с Юга. Срочные новости о первых волнениях в покорённых землях. Уилл стоял чуть позади. Он смотрел не на песок. Не на кровь. А на их лица. На то, что это был не просто бой. Борис медленно поднялся. Майлз тоже. Между ними всё ещё стояло напряжение — густое, почти осязаемое. Чэнс шагнул ближе. — Господа, если вы убьёте друг друга до бала, это будет крайне неудобно, — сухо заметил он. Борис усмехнулся, вытирая кровь с губы. — Мы разминались. Майлз поднял свою повязку с песка и молча завязал её обратно. ... Разговор у короля действительно вышел коротким. Почти пустым. Несколько формальных фраз о южном гонце. Напоминание о бале. Сдержанный взгляд на синяки. Ни упрёков, ни похвалы. — Вы свободны, — сказал он сухо. И всё. Когда двери закрылись, Борис не стал ждать брата. Он резко развернулся и пошёл по коридору быстрым шагом. Слишком быстрым. Со стороны это выглядело как раздражение. Но если присмотреться, его пальцы едва заметно подрагивали. Плечи были напряжены так, будто он держал невидимый удар. Дыхание рваное, неровное. Он не смотрел по сторонам. Просто уходил. Майлз задержался на секунду, наблюдая. Он заметил дрожь. Но не придал ей значения. Борис всегда был резким. Вспыльчивым. Чрезмерным. Если его трясёт — значит, злится. Ничего нового. Майлз развернулся в противоположную сторону. Ему хотелось тишины. Оранжерея была самым тихим местом во дворце в это время суток. Стеклянный свод ещё не запотел от ночной прохлады. Между рядами зелёных кустов стоял лёгкий аромат влажной земли и цитрусов. Он желал увидеть Уилла. Обычно в ранние часы тот сидел у дальнего стола с бумагами — писал, делал заметки, разбирал отчёты. Тихий. Сосредоточенный. Один. Но ещё издалека Майлз услышал смех. Лёгкий. Живой. Он замедлил шаг. Сквозь ряды высоких растений он увидел их. Катрин стояла у стола, опершись ладонями о край. Её волосы мягко светились в рассеянном утреннем свете. Она смеялась искренне, без придворной маски. Уилл сидел напротив, перо в руке. Он что-то сказал негромко, и уголки его губ приподнялись в редкой, настоящей улыбке. Он выглядел… свободным. И это ударило сильнее, чем Майлз ожидал. Он вошёл в оранжерею. Шаги по каменному полу прозвучали отчётливо. Смех оборвался. Катрин вздрогнула первой. Уилл поднял голову и сразу встал. — Ваше Высочество, — одновременно произнесли они, склоняясь. Майлз остановился в нескольких шагах. Он не спешил говорить. Его взгляд задержался на Катрин. Потом медленно — на Уилле. Пристально. Без улыбки. — Оставь нас, — произнёс он. — Да, Ваше Высочество. Уилл сделал шаг к выходу. — Стой. Голос прозвучал тише. Но резче. Уилл замер. Катрин почувствовала, как воздух стал тяжелее. Майлз не отводил взгляда от Уилла ещё секунду. Потом перевёл его на Катрин. Долго. Холодно. Без слов. Этого оказалось достаточно. Катрин побледнела. Она поняла первой. — Я… оставлю вас, — тихо произнесла девушка и поклонилась. Проходя мимо принца, она не подняла глаз. Когда двери оранжереи закрылись, внутри остались только двое. Тишина снова опустилась, но теперь она была иной — напряжённой, звенящей. Майлз медленно подошёл к столу, на котором лежали бумаги Уилла. Провёл пальцами по листу. — Весело здесь, — произнёс он негромко. Уилл стоял ровно. — Мы обсуждали подготовку к балу. — И для этого нужен смех? Вопрос прозвучал спокойно. — Простите, Ваше Высочество. Майлз внимательно посмотрел на него. Долго. Изучающе. Как будто видел не человека, а задачу. — Скажи мне, Уилл, — произнёс он тихо, — тебе совсем не интересно… как я выживал эти три года? Вопрос прозвучал неожиданно. Без насмешки. Без явной угрозы. Но в нём было что-то опасное. Уилл медленно повернулся. — Интересно, Ваше Высочество. — Правда? — уголок губ Майлза едва заметно дрогнул. — Странно. Ты ни разу не спросил. Пауза. Воздух стал плотнее. — Я не считал это уместным, — ответил Уилл ровно. Майлз сделал шаг ближе. — Неуместным? Или ненужным? — Вы не производите впечатления человека, который хочет рассказывать. На секунду между ними повисла тишина. Майлз чуть наклонил голову. — А если я хотел? В его голосе мелькнуло что-то едва уловимое. Не мягкость. Но нечто близкое к ней. — Большинство при дворе хотят слышать о победах, — продолжил он. — О тактике. О том, как красиво мы вошли в столицу Юга. Принц подошёл к столу и коснулся листа бумаги, который недавно держала Катрин. — Но никому не интересно, как ты просыпаешься от крика, которого нет. Как считаешь людей не по именам, а по потерям. Как учишься есть, когда запах крови не уходит. Он говорил спокойно. Слишком спокойно. Уилл не перебивал. — Ты пишешь, — сказал Майлз, переводя взгляд на него. — Наблюдаешь. Думаешь. Мне казалось, тебе должно быть любопытно. Это уже не было упрёком. Это было… почти разочарование. Уилл выдержал его взгляд. — Мне интересно, — сказал он тихо. — Но не из любопытства. Майлз слегка прищурился. — А из чего? — Из уважения. Пауза. — Я не спрашивал, потому что такие вещи не вытягивают силой, — продолжил он. — Если человек захочет рассказать, он расскажет. В оранжерее стало совсем тихо. Майлз с жёстким и решительным взглядом внезапно схватил Уилла одной рукой за подбородок, поднимая его лицо к себе, а другой рукой прижал его к стене. Уилл, не ожидавший такого нападения, начал дрожать, его глаза расширились от испуга и непонимания. — Ты помнишь тот день? — спросил Майлз, его голос был низким и настороженным. — Я вот о нём не забывал. С этими словами Майлз медленно провёл языком по щеке Уилла, вызывая у того мурашки по коже. Уилл, застыв от шока, не мог пошевелиться, его сердце билось так сильно, что казалось — вот-вот вырвется из груди. — Ваше Высочество, п-пожалуйста, — пролепетал Уилл, его голос дрожал. — Прекратите… Но Майлз только усмехнулся, его глаза сверкали от удовольствия. — Я просто напоминаю тебе о том, что между нами было, — проговорил он, его голос звучал как шёлк. — Ты же не забыл, правда? Уилл, чувствуя, как его тело предательски отвечает на прикосновения Майлза, закрыл глаза, стараясь сдержать слёзы. Он знал, что сопротивление бесполезно, и это знание только усиливало его страх и отчаяние. Майлз отстранился всего на шаг. Ровно настолько, чтобы видеть лицо Уилла полностью. И увидел. Дрожащие пальцы. Сбитое дыхание. Широко раскрытые глаза, в которых страх боролся с чем-то ещё: растерянностью, смятением, невысказанным прошлым. Этот вид ударил сильнее любого слова. Такой хрупкий. Такой уязвимый. И от этого — опасно притягательный. Внутри Майлза что-то тёмное подняло голову. Не нежность. Не ласка. Желание обладать. Контролировать. Убедиться, что эта дрожь — из-за него. Он медленно провёл взглядом по лицу Уилла, задержавшись на губах. — Ты стал краше, — произнёс он тихо. Без улыбки. Без мягкости. Слова прозвучали почти как обвинение. Уилл сглотнул. Его спина коснулась края стола, отступать было некуда. И в следующую секунду Майлз снова шагнул вперёд. Он схватил Уилла за затылок — не болезненно, но жёстко, не оставляя пространства для сомнений. И впился в его губы. Поцелуй был собственническим. Не просьба. Не вопрос. Утверждение. Жёсткий, требовательный, сдерживаемый годами импульс прорвался наружу. В нём была ревность, злость, три года войны и те воспоминания, которые Майлз не позволял себе признавать. Уилл замер. Его руки напряглись у груди Майлза, оттолкнуть не получалось. Он был слишком ошеломлён. Сердце колотилось так громко, что заглушало мысли. Майлз чувствовал эту дрожь. И это только усиливало его хватку. Секунды тянулись тяжело. Потом принц резко отстранился. Оставил между ними всего несколько сантиметров. Дыхание обоих было неровным. Уилл смотрел на него, будто пытаясь понять — это угроза или признание. Майлз провёл большим пальцем по его нижней губе — медленно, почти задумчиво. Затем он наклонился вновь. Новый поцелуй — нежный ласковый… И неожиданно Майлз кусает губу до крови. Уилл вздрагивает, но не смеет произнести и звука. Майлз снова оторвал взгляд от молодого наставника и вновь замер: Уилл стоял посреди влажного утреннего света — помятый, растрёпанный, с потемневшими от напряжения глазами. Ворот рубашки сбит, волосы растрепались, губы всё ещё чуть припухшие. Он выглядел… не собранным. Не уверенным. А живым. И уязвимым. И этот вид неожиданно понравился Майлзу. Слишком сильно. В груди вспыхнуло что-то резкое, собственническое. Он вернулся к нему в два шага. Уилл едва успел вдохнуть. Майлз схватил его за плечи — не грубо, но твёрдо — и резко притянул к себе. Его взгляд скользнул по линии шеи, по тонкой коже, под которой бился пульс. — Ты слишком красив, когда теряешь самообладание, — тихо произнёс он. И прежде чем Уилл успел ответить, Майлз наклонился и впился зубами в его шею. Не до крови. Но ощутимо. Болезненно. Собственнически. Уилл вздрогнул, тихий выдох сорвался с его губ. Пальцы инстинктивно вцепились в ткань камзола Майлза. Тот в свою очередь задержался на мгновение — достаточно, чтобы оставить след. Чтобы кожа покраснела. Чтобы осталась метка. Затем принц медленно отстранился. Посмотрел на результат. Пальцами коснулся оставленного укуса почти удовлетворённо. — Теперь ты будешь помнить, — тихо сказал он. Не уточняя, о чём именно. О поцелуе. О предупреждении. Или о том, кому он принадлежит в его мыслях. Майлз смотрел на него пристально. Теперь в его лице не было вспышки. Не было открытой ярости. Была холодная решимость. Он сделал шаг назад, возвращая между ними расстояние. — С этого дня, — произнёс он спокойно, — Катрин больше не будет приходить сюда. Уилл медленно поднял на него взгляд. — Ваше Высочество… — Ты меня услышал. Голос стал твёрже. Не громче. Просто без права на обсуждение. Майлз подошёл к столу, провёл пальцами по краю листа, который недавно держала Катрин, будто стирал сам факт её присутствия. — Если я увижу её здесь снова… — он перевёл взгляд на Уилла, — ты об этом пожалеешь. Уилл выдержал паузу. — Мисс Катрин приходит по собственной воле, — тихо сказал он. Майлз медленно повернулся к нему. — А ты позволяешь ей остаться. Шаг ближе. — Не испытывай моё терпение, Уилл. Ты слишком легко забываешь, кому принадлежит твоё будущее… или её будущее. И кому… позволено стоять рядом. — В его словах чувствовалась ревность. Тишина стала плотной. Уилл не опустил глаз. Это был риск. — Я не делал ничего недостойного, — произнёс он ровно. — Как и Катрин. Майлз задержал на нём взгляд. Долгий. Изучающий. — Надеюсь, — тихо ответил он. Принц прошёл мимо, почти задев плечом. Остановился у двери. — В следующий раз, — добавил он, не оборачиваясь, — я не буду говорить так спокойно. Не разочаровывай меня, Уилл. И вышел. Дверь закрылась. А Уилл остался один — с тяжёлым дыханием, дрожащими руками и горящей кожей на шее, где пульс теперь бился особенно сильно.