Путь души

Время близилось к обеду. Ольга неспешно вошла в кабинет, сменила сапоги на лаковые черные шпильки, сняла шубу и почувствовала…раздражение — день уже потерял привычный ход. Утро ушло на университетское мероприятие на другом конце города — череда скучных, однообразных выступлений, от которых неясно, что могло бы вырасти в дело. А ведь она могла бы заняться чем-то более полезным в стенах родного ВУЗа… Она лениво повесила шубу и собиралась закрыть шкаф, но взгляд зацепился за стол: черты её лица резко стали острее. Нижняя губа подёрнулась, и в следующее мгновение женщина ахнула. Пышный, словно вышедший из акварели, букет занял центр её стола: молочно‑белые и кремовые тона соседствовали со снежно‑розовыми и сиреневыми всполохами. Каждый бутон был изучаем отдельной вселенной — тонкие, многослойные лепестки выстраивались в кружевные спирали, и взгляд тонул в их мягкой глубине. Композиция казалась одновременно плотной и воздушной, края расплывались волнами рюшей, а в центре царил строгий, почти геометрический порядок. Букет не рвался к громким признаниям: он шептал о чувствах так, как умеют те, кто близок — тихо, уверенно и нежно. Она поняла всё сразу! Поняла кто был загадочным отправителем этой красоты, и, пытаясь погасить тёплый влюбленный всплеск, медленно двинулась к столу. Взгляд, что задержался на букете, стал ещё внимательнее; губы задрожали, уголки рта поднялись — и та самая тихая, смущённая улыбка, которая расцветала лишь рядом с ним, выплела вокруг её лица свет. Маленький конверт с запиской лежал прямо на цветах — сначала она просто подержала конверт в ладони, оценивая вес и текстуру, а потом, с лёгкой дрожью в пальцах, осторожно развернула. Ключи?.. В непонимании она рванула к записке, схватив её торопливым, почти паническим жестом.

«Моё сердце — твоё. Держи ключ. Всегда твой, большой ребенок.»

Москвина, ещё не до конца веря своим глазам, опустилась в кресло; в ладони у неё действительно звенел ключ — явно от его квартиры. Внутри что‑то ёкнуло: неужели таким образом он предлагает ей и сердце, и совместную жизнь? Делить не только простые свидания и хорошее время, но и квартиру, рутину — как настоящая пара, связанная общими заботами и планами, — да и банально, связанная простым будущим, в конце концов. Оригинально, ничего не скажешь. Она сдержанно улыбнулась, хотя честно признаться, в этой улыбке был и небольшой испуг. Конечно, она полагала, что их бесконечные ночёвки друг у друга рано или поздно завершатся чьим‑то переездом. Однако она вряд ли могла предположить, что он так быстро претворит ее мысли в реальность. Внезапный стук в дверь выдернул её из раздумий. В щёлке появилась знакомая фигура — Вадим. Ольга резко поднялась; связка ключей по‑прежнему была крепко сжата в её руке. — Оленька Сергеевна… Его глаза пробежали по ней — от макушки до пят — и в этот быстрый миг образ уместился целиком в одной мысли. Это его любимая женщина — красива в лице, сексуальна в манерах и непреложно желанна. И с каждым днём ему становилось всё очевиднее: он хотел быть с ней не фрагментарно — вечерами, ночами или на работе — а постоянно; раньше, в отношениях, которые были до, этого желания он почти не замечал. А сейчас… было желание простого будничного счастья: прижаться к ней в любую минуту, позволить её рукам гладить седые волосы в тяжёлые дни, вместе хохотать над их бытовыми, домашними шутками и по утрам есть тёплый омлет вместо одинокой чашки горького кофе. Ох, а ее одеяние сегодня… Широко известно, что в шкафу каждой женщины хранится своё чёрное платье — тихое в цвете, громкое в присутствии. Оно не вычурно облегает тело, а мягко уплотняет силуэт: матовый склад плавно переходит в шелковый блеск, край касается щиколотки, а едва заметный разрез лишь подразумевает, не обнажая. В нём шаг становится уверенным и ровным, взгляд — тёплым и пылающим, движения — выверенными и намекающими. В нем была, есть и будет — благородная, собранная сексуальность — без необходимости выставлять себя напоказ. И сегодня на Ольге было именно такое платье. Мужчина на мгновение застыл, едва вздохнув; её красота лишила его дара речи — и это удивляло: с красноречием он никогда не испытывал затруднений. Губы его дрогнули, взгляд застрял на её лице, дыхание стало неглубоким — слова пришли не сразу. — Ольга Сергеевна, Вы сегодня…сражаете наповал. Голос его прервался хрипотцой; не прекращая взгляда, он начал идти в ее сторону, а Москвина, не нарушая молчания, огнула стол и встала почти вплотную к нему. Взоры столкнулись. — Вадим… Что это… это всё значит? — Это? — мужчина кивнул в сторону цветов. — Подарок любимому человеку. Вспомни какая сегодня дата. — Я помню. Все студенты с этими валентинками бегают. Твоя ведь идея, проректор по молодежной политике? — она попыталась смягчить интонацию шуткой, но в глазах оставалась настороженность. — При поддержке студентов, — подмигнул он, слегка наклонив голову. — Цветы понравились? — Тебя… только цветы интересуют? — женщина стиснула ключи, но не стала отводить взгляда. — Меня? Нет, конечно, — Казанцев сделал шаг еще ближе и, провел кончиками пальцев по краю её ладони, в которой висели ключи. — Как ты себя чувствуешь? Выглядишь… озадаченной. — Ты… ты что, издеваешься? Ольга практически ткнула ему в лицо связкой ключей; пальцы её слегка подрагивали. Вадим ответил лишь лёгкой, сдержанной улыбкой и кивком — он не отводил взгляда от её лица: наблюдал, как у неё мелькают эмоции — едва заметный румянец на щеках, мимолётное сужение зрачков, едва приподнятая одна бровь и, конечно же, коронный — рефлексивный прикус губы, что выдавала внутреннее замешательство. Он досконально знал её повадки — достаточно было заскользить взгляду в сторону и заметить тонкую сжатую линию губ, чтобы понять: привычный ритм дня нарушен и ей это явно не по душе. Поэтому Казанцев понимал безошибочно: этот подарок-предложение выбьет её из колеи. Конечно, она будет потрясена. Это же его Оля — приверженка порядка и спокойных привычек; а еще порой она не осознаёт, что он рядом не только в лёгкие дни, но и в трудные! До сих пор мужчина вынужден мягко приучать её к мысли о том, что можно опираться на него… Так что, зная эти черты его любимой — сейчас его задача проста и ясна — успокоить, объяснить и вернуть ей покой. Ну и решить, когда им нужно будет перевозить ее вещи. — Ключи, да. Хочешь брелок тебе на них купим? Пальцы Вадима сжали её кулачок — в тесном охвате зазвенел серебристый металл, а нижняя губа её непроизвольно дрогнула. Так… просто? — Но мы же… даже не обсуждали, — пробормотала она, заикаясь. — Не обсуждали, ты права, — мужчина опустил взгляд, а потом снова поднял его, медленно, без напора. — Но мы и не подростки, чтобы бегать с ночевками друг к другу. Ты заслуживаешь только определенного отношения. И мне казалось, что ты уютно чувствуешь себя в моей квартире. Так что… может, мы будем называть её нашей? Казанцев решился на этот шаг с удивительной лёгкостью. Он был уверен в этой женщине, как ни в ком ином: в ней не было ни корысти, ни злобы — казалось, она была чужда всем низменным побуждениям. Поэтому ему хотелось побыстрее перейти к более серьезному этапу отношений. А тем временем, из её груди вырвался тихий всхлип — не ясно, от слёз ли, от смешка — и волна нежности вспыхнула, не поддаваясь удержанию. Плевать! Плевать она хотела на все эти предрассудки, на все эти страхи, когда он рядом. Москвина, резко приблизилась и прижалась к нему всем существом — она просто уткнулась в изгиб шеи, и запах его кожи с одеколоном моментально поглотил её, успокаивая и разжигая одновременно. — Хорошо. Будем. Мужчина удивлено вскинул брови. — Я думал мне придется дольше тебя убеждать, — пробормотал Вадим, в тоне его была и лёгкая театральность, и живое изумление — пальцы прошлись по её карамельным локонам, и тепло ладони прижало её голову к своему плечу — этого прикосновения хватило, чтобы всё внутри неё утихло. Когда она в его руках — ей вообще ничего не страшно. Ей хорошо, спокойно, нежно и безопасно. — Я тоже так думала. — Так значит… Завтра все перевезем, — не давая путей отхода заключил мужчина. — А сегодня… есть пожелания? — Давай… посидим дома? Дома… такое правильное предложение именно сегодня. Конечно, его безумно умная и мудрая женщина, всегда знает когда и что уместно. — Как пожелаешь. Выпьем вина и… — Поедим твоих стейков? — её глаза сверкнули. — Поедим моих стейков, — подтвердил он. Её улыбка озарила лицо; она мимоходом коснулась его носа своим и чуть потерлась. Вадим инстинктивно обнял её за щеки, посмотрел глубоко в глаза и, словно проверяя, не сон ли это, поцеловал её — кратко и нежно. — Всё, Вадим. Праздник праздником, но на работе… — Ольга отстранилась, пытаясь вернуть свой холодный разум, а мужчина прервав её на полуслове, мельком еще раз чмокнул её в губы и сразу отошёл. — На работе мы работаем. Так точно, Ольга Сергеевна. Благодарно кивнув, она отстранилась и, приблизившись к столу, прикоснулась к лепесткам роз; их шелк мягко скользнул по её пальцам. — Спасибо большое за цветы, очень красивые, я из-за ключей даже сразу не сообразила поблагодарить… Подожди! — Что такое? — А ты что… Ты эти цветы перед всеми нёс в кабинет? — в голосе её мелькнула неловкость. — Ольга Сергеевна, каюсь, — ответил он с невинной усмешкой. — Все наши студенты сегодня с утра увидели Казанцева, который втихую пытался пронести букет к самому строгому проректору нашего университета. Казанцев рассмеялся, любуясь её удивлением. Он вновь подошел к ней и нежно поцеловал её ладонь. В кабинете воцарилась минутная тишина — но не предбурная, а скорее «мирная»: словно две стороны подписали соглашение и теперь проверяют, как оно звучит в пустом пространстве — спокойно и насыщенно смыслом. — Я даже отчитать тебя не могу, Вадим, — сказала она, улыбаясь и в то же время слегка смущаясь. — И не надо. Все и так всё знают, — он пожал плечами и снова улыбнулся. — Всё, мне надо работать… — окончательно отстраняясь, но перед этим, целуя его в щеку, подытожила Ольга, — заходи за мной в пять. Поедем… домой. — Договорились. Влакно света от окна обрисовывало контуры его лица; он шагнул к выходу из кабинета. — В пять, — добавил мужчина шепотом и, не дожидаясь ответа, подмигнул ей, закрывая за собой дверь. Она лишь улыбнулась и прижалась носом к бархатным лепесткам; запах цветов наполнил её, и с ним пришло безмерное женское счастье. Хотя… большой вопрос в том, родилось ли это счастье в цветах или же в том, кто их подарил….

***

Вечер тек спокойно: они вкусно поужинали, выпили по бокалу вина и сидели, тихо беседуя. У них дома… Как будто так и было с самого начала: так что новый шаг в их отношениях не вызвал ни малейшей тревоги. Души их доверяли друг другу так глубоко, что все эти пустые сомнения и глупости не могли найти пристанища в их сердцах. — Олечка… Вадим подпер подбородок ладонью и смотрел, не скрывая восхищения: взгляд его медленно скользил от её глаз к губам, затем по шее и дальше — по изгибам, облаченным в то самое чёрное платье. — М? — произнесла она, поднимая голову и улыбаясь своей сдержанной, но такой родной улыбкой. — Давай потанцуем? Мужчина встал, аккуратно снял и повесил пиджак, слегка расстегнул две первые пуговицы рубашки, а затем подошёл к ней и нежно взял её за ладонь, уводя в гостиную. — Казанцев, опять твои авантюры… Конечно, улыбаясь, Ольга не сдавалась — она кокетливо сопротивлялась. Если бы год назад кто-то произнёс такие слова, она лишь фыркнула бы и закатила глаза; рядом с ним же всё распахивалось: тянуло испытывать, разбирать на куски и снова собирать, жадно впитывать ощущения. — Я хочу станцевать с тобой румбу. Спокойно произнёсши это, он ослабил её ладонь, схватил пульт и принялся подбирать музыку. — Вадим! Ты что, думаешь, я танцор-диско великий? И ты тоже… да в нашем возрасте… Она стояла в растерянности, но любопытство её прожигало — чёрт возьми, как это было интересно! — Ай-ай, протестую — мужчина покачал головой, но не отвлекся, — в каком это таком возрасте, Ольга Сергеевна? — Не юном. — Мы юные, Ольга Сергеевна, очень юные. Главное — сердцем не стареть! — Я же не умею ничего! — Ольга нервно прикусила губу. — Я же тебя всему научу, — он нежно посмотрел на её лицо, пытаясь успокоить одним лишь взглядом. — Да и ты так прекрасно двигаешься, любимая. — Льстец. Хорошо. Женщина отряхнула складку платья и едва заметно подтянула пояс — Вадим же, нажал кнопку на пульте — и знакомая мелодия «Stand by me» наполнила гостиную; сначала тихо, потом звук стал громче. Он положил предмет на столик. — Интересный выбор музыкальной композиции. — Я же знаю Ваш музыкальный вкус, Ольга Сергеевна. — Всё то ты знаешь… — она прищурила глаза. — А я знаю, что румба — кубинский танец. — А я знаю, что в румбе главное не точность, — сказал Вадим, заглядывая ей в глаза, — а согласие тел и чувство такта, — продолжил мужчина, понизив голос и, конечно, сражая ее свей остроумной и интимной улыбкой. — Плюс немного флирта, чтобы партнёр не заснул. Она усмехнулась в ответ на его реплику и пододвинулась безумно близко, да так, что смогла внимательно считать в его глазах всё — и, склонив лицо, словно примерила на себя его внутренний мир. Он хранил в себе и не самые светлые порывы, и упрямые убеждения; но едва её лик достигал его взгляда, словно волна мягко смывала сор — в его голубых глазах таяли осколки штормов прошлого, и мутность уступала место прозрачности. И женщина в этот момент всецело ощущала, на каком-то бессознательном уровне, что она может доверять этому миру. — Флирт у нас с тобой в крови, Казанцев… Тогда начинай флиртовать, маэстро. Вадим едва ощутимо сжал её руку и, не размыкая ладони, провёл кончиками пальцев по её запястью. По шелковой коже промчался холодный трепет. Это касание — сдержанное и предельно бережное — как исповедь: нечёткое, но искреннее признание, которое не требовало слов, и молчание это, ведь таило в себе простое стремление — успокоить, обучить и ощутить друг друга глубже — на едва уловимом, но важном уровне близости. Все было просто и нежно, и именно здесь и сейчас — все чувства нашли своё выражение в движениях. — Первый такт — это приглашение. И подтверждая собственные слова, Казанцев потянул её к себе: одна рука застыла на талии, другая — обвила женскую ладонь. Ольга мягко кивнула и полностью отдала ему инициативу. Сегодня Вадим действительно оказался её своеобразным наставником в танцевальном искусстве. Они шли мерно, не нарушая темпа — неспешность была намеренна, ведь Ольга должна была опереться на этот ритм и привыкнуть, а лёгкие, почти невесомые движения его руки вдоль бока создавали вокруг неё особый покой; в нём она не спеша раскрывалась в танце. Музыка словно тянула их навстречу друг другу, а медленный, тёплый ритм наконец-то стал подгонять шаги, теперь уже более уверенные; он вёл её так, чтобы их дыхания совпадало, чтобы они чувствовали друг друга даже на этом уровне: вдох — вдох, выдох — выдох. Губы его скользнули к мочке уха, тёплое дыхание обняло кожу, а в её животе вспыхнули крошечные, колкие искры — о, да, простое предвкушение, настолько лёгкое, что немного пугало. Конечно, она понимала: одними шаговыми фигурами этот танец не отделается… — Второй — согласие, — продолжил он, — когда ты говоришь мне «да» не словами, а телом. Казанцев провёл тыльной стороной пальцев вдоль плеча, затем по гребню ключицы, едва касаясь. Кожа тут же согрелась под его прикосновением, словно он водил пальцами над фитилём свечи — её дыхание сбивалось — не от дискомфорта, а от сексуального напряжения, натянутого между ними. Ольга чуть пригнулась, как бы принимая опору, и в этот момент он мягко изменил шаг: лёгкий боковой поход, скользя на полной подушке стопы, с небольшим винтом в бедре, чтобы создать пространство для оборота. Его рука, теперь уже в области лопатки установила лёгкий контакт — не властный, а направляющий. Он осторожно притянул её корпус к себе. — Ты боишься? — спросил он на выдохе, губами почти касаясь кожи у её уха. — Немного, — призналась женщина, в голосе её слышался трепет, который тут же разлился по телу в виде приятного, дрожащего жара. — Но это приятный страх. — Не нужно. Все ведь замечательно. Он нежно наклонил её, удержав лёгким касанием в талии, и усыпал её шею мелкими поцелуями, прежде чем так же осторожно поднять. Музыка подхватила их снова, и шаги стали более уверенные: перенос веса на пятку, скольжение по подушке стопы, небольшой подъём за счёт колена — это давало танцу «дыхание», волнообразность, которая делала движения живыми. — Третий — ответ, — произнёс мужчина, едва улыбнувшись. — Ты не просто отдаёшься ритму, ты возвращаешь его мне. Так мы разговариваем. Теперь их близость выдавала доверие. Он помогал ей грудью в некоторых поворотах, а она, доверяя телу, расслабляла руки и позволяла ему прочувствовать её центр тяжести. Вновь разворот! А ведь в румбе, это вовсе не резкий поворот корпуса, а сочетание шагов «шаг — шаг — поворот», при котором поворот создаётся не скольжением стопы, а переносом веса с одной ноги на другую с параллельным вращением таза — она повернулась на три четверти, опираясь на внутренний край стопы; он мягко поддержал ладонью нижний отдел её позвоночника. Господи, женщина едва сдерживала пробуждавшееся в ней желание. В этот миг всё казалось настолько простым и совершенным: любимая мелодия юности играла в комнате, теперь в обрамлении танца; инструментальные переливы возвращали ей слова песни, а шёпот саксофона, пусть и с экрана, наполнял пространство теплом. Голос Ben E. King-а — «Stand by Me» — оставался в воздухе. И Вадим, будто вторя словам песни, был рядом — и все его движения говорили о том, как нежно он относится к ней, как искренне желает её чувствовать. Сам танец служил доказательством: это не набор шагов, а шёпот тел, близость столь глубокая и ясная, что воспламеняет, даря настоящее возбуждение. — Четвертый — маленькая ложь о том, кто первый пал от влечения. Ольга задержала взгляд на его лице — долгий, внимательный, считывающий каждую черту — в её глазах вспыхнул настоящий огонь, что разгорался с каждым его шагом к ней. Нет, мужчина не осыпал её навязчивой добротой; его жесты были аккуратно выстроены: букет, продуманные комплименты и приглашение на танец. И главное! Никаких намёков, никаких требований и ожиданий — только искреннее стремление доставить ей удовольствие. Но тем не менее, эти маленькие действия подбрасывали щепки в угли души: от каждого его жеста поднималась новая волна тепла, дрожащая по коже, желание не нападало внезапно — оно возникало постепенно: страстно и нежно, безгранично и вместе с тем разумно. И разум указывал на пламя и объяснял, зачем и почему оно горит; тело же, усваивая этот урок, вздрагивало в предвкушении — ведомое и властное одновременно. Все же, румба — это действительно вертикальное положение горизонтального желания. Москвина резко убрала руки с его тела, чтобы потянуться к пуговицам рубашки. Лёгкие, решительные касания у самой груди: приглушённые нажатия, затем слегка дрожащие, одновременно немного застенчивые и нетерпеливые движения, пальцы скользили по полотну, дыхание учащалось, губы приоткрылись. А он… Он просто смотрел на неё — немного растерянно, с вопросом в глазах; хотя в его взгляде отзывалось то же, что шло от её рук: пульс в висках, глубокий глоток воздуха и нижняя, губа, что так невольно поджалась. — Тогда первым пал ты. Внезапно она вжалась в его объятия и…сгорела! Сгорела в жадном, пламенном поцелуе — Казанцев же, положил руки на её бёдра, крепко держа, и притянул к себе, стирая последнее невозможно-возможное расстояние между ними. Они сорвались, отдавшись вволю страсти своих душ. И в порыве влечения, женщина встала на носки и, поджав ноги, попыталась обхватить его торс, и он не раздумывая подхватил её на руки, помогая принять нужное положение. Ох, а поцелуи… Поцелуи не унимались: они рвались, горячели, становились всё более неукротимыми, более пылкими. Мужчина скользнул рукой к её шее, взяв на себя инициативу в поцелуе и Ольга ответила почти бесшумным стоном, тая в его объятиях окончательно. Не теряя ни минуты, он шагнул к спальне, едва разорвав поцелуй; а она лишённая дыхания близости, охватила его лицо руками и прижала свой лоб к его. — Я люблю тебя. Женский, искренний и страстный шепот. Да, она его любила и желала — просто в их отношениях пока нечасто произносились громкие признания из ее уст. Вадим же не стеснялся чувств, хоть и показывал их больше поступками, но и словами в том числе. Наверное, именно поэтому каждый раз её «люблю» разжигало в его душе какой‑то особенный пожар — и всё остальное казалось тусклым и неважным. Казанцев бережно уложил её на кровать, втянулся поверх, лицом к лицу — поцелуй за поцелуем, и только тогда ответил. — А я обожаю, — поцелуй задержался на тонкой жилке шеи, — и люблю… люблю тебя. Не выдержав нараставшей страсти и нежности, Ольга резко сменила положение: она перевернулась, оказавшись сверху, и снова вцепилась в него в жадном поцелуе, принимая инициативу. Он не отстранился, и даже не удивился, — его руки нашли её спину и бедра, крепко прижали, притянув ближе. В суматохе движений платье соскользнуло, и в комнате воцарилась только их дыхание. — Красивая… безумно. Снизу вверх… его взгляд был медленным огнём: глаза обегали кружево, задерживались на губах, желание растягивалось, делая каждый момент невыносимо томным — черное белье плотно облегало её бедра и талию, рельефный рисунок оставлял на коже легкие борозды, короткие волосы пушились у уха, губы выглядели натянутыми и поразительно мягкими; её руки упирались в его грудь, пальцы вгрызались в кожу, и она казалась действительно ошеломляюще, особенно красивой. — Мой любимый… — она погладила его скулы обеими руками, а из его глаз лился и жар, и нежность; в его крепких руках именно в этот момент, она вдруг почувствовала свою неповторимость, свою особенность для него. Да, их признания, как россыпи огней; тени и свет играли на их обнажённой коже, а шорох ткани, ушедшей с тела, превратился в предисловие к полной наготе и отданности. И Боги, наконец-то, они слились в блаженном порыве! Она выгнулась, цепляясь за его ладони, а он, не в силах выдержать разлуку с её губами, притянул её лицо к себе. Это было простое продолжение их танца: начавшийся в гостиной и доведённый до спальни. И в каждом, абсолютно каждом их движении возникала подлинная тактильность: ладонь запоминала шершавость и тепло кожи, температура менялась волнами — то тёплая вспышка, то прохладное затухание, — а ноги покрывала тонкая дрожь, как будто волна проходила через всё тело. Она — возведённая повелительница момента, чуть выше его по положению, но вовсе не обособленная: женщина выше, да, — но не чтобы подчинить, а чтобы править своим движением, а он — опора: крепкая, внимательная, не стесняющая свободы, и держит любимую так, чтобы каждое её движение оставалось её собственным и вместе с тем разделённым; и нет, его руки — никогда не границы, а только поддержка; в таком положении, да и в общем, в таком союзе, власть снимает с себя маску притеснения и обретает лик доверия; её устремления и сила почитаются, а не демонизируются. Кожа к коже — сначала разминка, потом усиление: прикосновения налаживают контакт, потом ускоряются в поиске идеальной точки совпадения — Ольга задаёт такт бедрами, сначала нерешительно, затем уверенно, а он подхватывает её движения, крепит хват и упрямо тянет ближе, целуя кожу плеч. Это было безумно. Безумно близко, безумно страстно. Вздохи сгущались и уравнивались; дыхание, словно свет, скользило по её волосам. Тела, лишь со временем, замедлились и нашли между собой свой, приватный метр — ритм доверия и близости, ритм, который сегодня они безошибочно уловили, исполняя эту злосчастную румбу. Вадим нежно водил по её бокам, словно повторяя её имя шёпотом кожи; она в ответ оставляла жаркие следы губ на его шее — такие, своего рода, небольшие признания, едва заметные и очень явные одновременно. Вообще… в глубине души Ольга хранит главное, безмолвное признание: ей абсолютно не важно и не нужно, чтобы он был «лучше всех» — ей важны простые вещи, которые он и так делает — он видит её, слышит и отвечает, одним своим движением он умеет сделать её желанной и защищённой. И в конце концов, она безумно восхищается его мужской силой — такой нежной и бережной, что рядом с ним она наконец чувствует себя как за каменной стеной. Даже сегодня, практически ни слова не сказав, он убедил её в том, что её поступки верны, и что она может отпустить свои переживания и просто наслаждаться жизнью с ним. Поэтому, всё это — не просто секс, нет, это уже не обычная телесная страсть, а встреча духа и плоти — отдельный вид танца — танца душ… Меж тем, поцелуи текли дальше, движения не унимались, но уже без спешки — как будто время само замедлилось. Каждое прикосновение стало глубже и медленнее; женщина прижалась сильнее, улавливая под собой холодок ткани и ровное тепло его тела. И в этот миг вселенная сократилась до биения двух сердец, до едва ощутимого запаха одеколона на коже и до негромкого шороха постели, смыкающейся под ними. И вот, когда напряжение достигло предела, случился не взрыв, а долгий тёплый отклик — прилив, растёкшийся по телу, растапливая всё напряжение и оставляя за собой блаженное расслабление. Улыбка медленно расползлась по её губам; она закрыла глаза и прижалась к нему, и он отозвался тем же. Их тела дрожали от последнего отголоска, а вокруг воцарилась глубокая тишина, в которой слышалось только близкое, горячее дыхание. Да, это действительно было завершение их румбы — когда музыка внутри них достигла пика, танец стал плотным и интенсивным: шаги слились в единый поток, партнёры потеряли разделение, остался только ритм и контакт кожи о кожу. А после — случился мягкий каданс, чувственная завершающая фигура: дыхание выравнивалось, руки сохраняли объятие, и в этом была простая благодарность за прочувствованный танец. Так что теперь, они лежали, прижавшись друг к другу — в тишине слышались только их вздохи и слабый шум города за окном — и в этом было что‑то священное. — Мне понравился твой мастер‑класс, — прошептала она, прижимаясь щекой к его груди еще сильнее — пальцы одной руки, бездумно проводили по его ключице, а второй, держали его ладонь. — Я и не думала, что у меня получится так раскрепоститься. — Ты меня безумно удивила. Мне очень дорог этот твой… порыв, — ответил он, улыбаясь и лениво гладя её по ягодице, а затем возвращая руку на талию. — Это ты виноват. Я не смогла. Не смогла сдержаться. Ты меня с ума свёл, — она хихикнула, сжимая его ладонь сильнее. — А я всё думал, кто тут кого сводит с ума, — пробормотал Казанцев, прищурившись и лёгко поцеловав её в висок. — И вообще какие признания, Боже мой, Ольга Сергеевна. Она, усмехнувшись, втерла нос в его плечо; смех угас — и тёплая зевота простерлась по её лицу. — Устала? — Сегодня, знаешь ли, был насыщенный день, — сказала она и, чуть приподнявшись, поцеловала его в губы — коротко, игриво. — Но мне так хорошо. — Мне тоже. Я просто рад, что ты рядом. Все, давай на боковую, — его пальцы аккуратно подтянули одеяло к их плечам. Тёплая ладонь вновь скользнула по её пояснице и задержалась там. — Давай, только… — Что такое? — Спасибо, любимый… Она была полна благодарности — не за отдельный жест, а за сам факт, что его присутствие вошло в её жизнь и растопило ту пустоту, что тянулась годами. — За что? Он нахмурил брови, но в голосе слышалась нежность. И боже, как же она любила, когда сквозь его серьезный голос — именно в отношении к ней — пробивалась эта особая нотка. — А… за всё. Спокойной ночи, Вадим. Женщина сонно улыбнулась, глаза были уже наполовину закрыты. Вадим склонил голову в кивке, да, он прочёл эти невысказанные мысли её души — объятие стало плотнее, закрепив это понимание телом. — И тебе спасибо. Спокойной ночи, Олечка. Вот так, счастье спустилось на них молчаливым светом: Вадим, уткнувшись в её макушку, предчувствовал века коротких утр, каждое из которых начинается с их поцелуя. Пустота в сердце окончательно растаяла. Ясно стало одно: дорога, по которой они шли, была дорогой сближавшихся душ — и ни один теперь не позволит другому свернуть. Они будут рядом. До конца.

When the night has come And the land is dark And the moon is the only light we'll see No, I won't be afraid Oh, I won't be afraid Just as long as you stand Stand by me