Выбрать тебя

I

Пансионат «Эдем», расположенный за высокими коваными воротами в окружении вековых сосен и охраняемый периметром с камерами, десятилетия славился своей безупречной, почти монастырской дисциплиной и железными правилами. Это было место-легенда, куда состоятельные семьи со всей страны, а то и континента, экстренно отправляли своих отпрысков, переживших «раскрытие» вторичной динамики. Если ребенок раскрывался как альфа или бета — это было поводом для гордости и праздника. Но если судьба преподносила «сюрприз», и из-под привычной маски благополучного чада внезапно прорывался сладкий, дурманящий запах омеги — это становилось семейной катастрофой, требующей немедленного «исправления». «Эдем» позиционировал себя не просто школой, а «кузницей порядочных будущих омег» — эвфемизм, за которым скрывалась цель: укротить, обтесать, подавить природную сущность и вылепить идеального компаньона, терпеливую, покорную и безупречно воспитанную «половинку» для будущего альфа-партнера. Цена за это «перевоспитание» была астрономической, но для родителей это было вложение в семейную репутацию и социальный статус. Так было много лет. Пока десять лет назад в «Эдеме» не произошел тихий, но сокрушительный переворот. Скандал с участием одного из учеников из чрезвычайно влиятельной семьи, жестокость нескольких преподавателей и судебные разбирательства привели к кардинальной смене руководства и философии. Новые владельцы, опасаясь новых исков и под давлением меняющегося законодательства о правах динамик, ослабили хватку. Физические наказания и откровенное психологическое насилие стали вне закона. Преподаватели, многие из которых были «старой гвардией», теперь могли только повысить голос или отправить провинившегося к директору, чьи меры ограничивались дополнительными заданиями или лишением прогулок в город. Правила остались, но их исполнение стало формальностью, а дух бескомпромиссного подчинения улетучился, оставив после себя лишь красивую, но пустую оболочку строгого заведения. II Эвил попал в «Эдем» ровно год назад, вскоре после своего четырнадцатого дня рождения, который совпал с горьким «раскрытием». Для его семьи, богатой, консервативной и одержимой сохранением бета-линии, это стало позором. Его экстренно упаковали и отправили в пансионат, словно избавляясь от испорченного товара. За год Эвил стал призраком в стенах «Эдема». Высокий, худощавый, с темными, всегда аккуратно зачесанными волосами и холодными, серыми, почти прозрачными глазами, он мастерски научился быть невидимкой. Он не нарушал правил: его форма всегда была безупречно выглажена, волосы — естественного темно-каштанового цвета, лицо — чистое, без намёка на косметику. Он посещал все занятия, выполнял минимум необходимого, получал средние оценки, которые никого не волновали. Главное — присутствие. Он не общался. Зачем? Его философия была проста и цинична: все они, включая его самого, — временные обитатели золотой клетки. Через несколько лет их развезут по домам, как диковинных, выдрессированных питомцев, и выдадут замуж (или женят) за таких же богатых альф, с которыми их семьи заключат выгодные союзы. Дружба, симпатии, привязанности — всё это иллюзии, мишура, которая рассыплется при первом же столкновении с реальностью договорных браков. Его единственным утешением была библиотека пансионата, где он проводил вечера, погружаясь в миры, далекие от омег, альф и предопределенных судеб. Он наблюдал за другими учениками со стороны: за наигранной дружбой, за сплетнями, за романами, вспыхивающими и гаснущими под присмотром педагогов. Он всё понимал и презирал эту игру. Правила были просты и тоскливы: обязательная темно-синяя школьная форма (блейзер, брюки или юбка в клетку, светлая рубашка), никаких ярких аксессуаров, окрашенных волос, пирсинга или макияжа. Прогулки за территорию — только по субботам и воскресеньям в ближайший городок под присмотром кураторов. Успеваемость вторична, главное — не пропускать и не создавать проблем. Эвил соблюдал всё это с автоматной точностью, превратив свою жизнь в монотонный, безопасный ритуал. III Всё изменилось пару месяцев назад с появлением Лейвиса. Его не просто «привезли» — он ворвался в унылую атмосферу «Эдема» как ураган, взорвавшись ослепительной вспышкой цвета и звука. Его поселили в комнату напротив Эвила. Лейвис был полной противоположностью всему, что знал Эвил. Он был ярким, громким, излучал какую-то неистощимую, заразительную энергию. Его волосы, от природы, видимо, темные, были выкрашены в оттенок ослепительного платинового блонда, стильно растрепаны и местами выгорели на солнце до почти белого. В его ушах сверкал целый ассиметричный сад из сережек — от классических штанг в мочках до тонких хеликсов, лабретов и крошечных колец. Но самым шокирующим и совершенно немыслимым для уставов «Эдема» было то, как он носил форму. Он не просто надевал ее — он ее деконструировал и собирал заново, как арт-объект. Поверх стандартных темно-синих брюк (которые он умудрялся как-то сузить и слегка укоротить) или ВМЕСТО них — и это был его коронный ход — Лейвис носил шорты из той же уставной ткани в клетку. Но и это было не всё. Под этими шортами, нарушая все каноны и вызывая тихий шок у преподавателей «старой закалки», были надеты черные, почти ажурные колготки. И не простые — если приглядеться, на них был едва заметный, но изящный узор: мелкие, стилизованные розы, сплетающиеся в винтажный узор по щиколоткам и икрам. Это была деталь, которую с первого взгляда мог и не заметить, но если увидеть — забыть было невозможно. Она говорила о невероятном внимании к деталям, о вызове, брошенном не в лоб, а с изящной, почти издевательской утонченностью. Блейзер он носил часто нараспашку, а под ним — не стандартная рубашка, а бархатная чёрная водолазка без рукавов, кружевная майка или футболка с принтом какой-нибудь никому не известной пост-панк-группы. Галстук мог быть повязан на шее как бандана, болтаться на расстегнутой рубашке или вообще отсутствовать. Весь его образ был дерзким калейдоскопом, напоминающим смесь гяру и уличного панка, но собранным с таким безупречным чувством стиля, что это вызывало не только возмущение, но и смутное восхищение. Он был очень симпатичным: с живыми, смеющимися зелеными глазами цвета весенней листвы, острыми скулами и постоянно играющей на губах насмешливой, но доброй улыбкой. Лейвис подружился, кажется, со всем пансионатом за первый же день. Он запоминал имена, шутил, легко вступал в любые дискуссии. Но при этом у него быстро образовался и свой «круг» — небольшая компания таких же неформальных, живых ребят, с которыми он был неразлучен: вместе ходили на занятия, ели в столовой, смеялись в коридорах. Эвил, поневоле подслушивая разговоры на переменах, узнал детали: Лейвис постоянно просыпал первые пары, потому что «глухой как тетерев» к будильникам; он был явно из очень богатой семьи (ходили слухи о каком-то влиятельном отце-промышленнике), но не кичился этим, не разбрасывался деньгами, предпочитая заражать окружающих своим обаянием, а не кошельком. IV Эвил не мог не заметить Лейвиса. Тот был слишком ярким пятном в его монохромном мире. Но больше, чем заметить, Эвил не мог его понять. Этот вопрос грыз его изнутри, нарушая привычный холодный покой. Зачем? Зачем так заботиться о внешности, если ты всё равно омега? Итог предопределен: тебя оценят, выберут и заберут. Зачем тратить силы на создание индивидуальности, которую всё равно подавит воля будущего альфы? Зачем прокалывать уши, красить волосы, если правила (хоть и ослабевшие) это формально запрещают? Рисковать ради чего? Ради минутного внимания? И общение. Зачем Лейвису нужно было дружить со всеми подряд? Эта всеобщая любовь казалась Эвилу фальшивой, поверхностной. Неужели он не видел, что за улыбками скрывается всё та же расчетливость? Что эти люди — будущие конкуренты на «рынке» брачных союзов? Зачем разбрасываться эмоциями, которые всё равно окажутся ненужными? Лейвис же, в свою очередь, первое время просто не замечал угрюмого парня из комнаты напротив. Но вскоре он уловил на себе его пристальный, аналитический, недоброжелательный взгляд. И вместо того чтобы отвести глаза или проигнорировать, Лейвис улыбнулся ему своей самой солнечной улыбкой и махнул рукой. Эвил лишь холодно отвернулся. Их первое реальное столкновение произошло в библиотеке. Лейвис, искавший какую-то книгу по искусству (еще один сюрприз), громко расспрашивал библиотекаря. Эвил, пытавшийся читать, не выдержал. — Здесь принято говорить тише, — прозвучал ледяной голос из-за стеллажа. Лейвис обернулся, его глаза встретились с серыми, бездонными. — О, прости! — не смутившись, сказал он. — Ты же Эвил, с третьего этажа, верно? Сосед. Эвил лишь кивнул, возвращаясь к книге. — Молчун, да? — Лейвис не уходил, его взгляд скользнул по корешкам книг на полке перед Эвилом. — Ницше, Камю, Замятин… Веселое чтиво. Понятно, почему ты такой угрюмый. Эвил почувствовал раздражение. Этот человек не просто нарушал правила — он нарушал его личное пространство и его покой. — А тебя, судя по всему, ничего не волнует, — отрезал Эвил. — Ни правила, ни будущее. Живешь как мотылек, которому всё равно, что завтра сгорит свет. Лейвис засмеялся, и этот смех звучал искренне и тепло. — Правила тут, между нами, — он понизил голос до доверительного шепота, — картонные. Их боится только тот, кто в них верит. А будущее… Оно еще не наступило. И пока я здесь, я буду жить так, как хочу. Это моя маленькая революция. По крайней мере, так интереснее, чем просто ждать, пока тебя «куда-то развезут». Эти слова поразили Эвила в самое сердце. Лейвис не просто был легкомысленным болтуном. Он понимал. Понимал ту же самую ловушку, но выбрал другую стратегию — не уход в тень, а яркое, дерзкое противостояние. Он не отрицал систему, он издевался над ней изнутри, превращая свою жизнь в перформанс. С этого момента тихое, одностороннее наблюдение Эвила превратилось в навязчивое, мучительное противостояние. Он ловил себя на том, что следит за Лейвисом: как тот смеется в столовой, как спорит с учителем истории, защищая какую-то еретическую точку зрения, как умудряется незаметно для кураторов снять пирсинг перед проверкой и надеть его сразу после. Эвил презирал эту браваду, но втайне восхищался его бесстрашием. Он продолжал твердить себе, что Лейвис — глупец, который лишь оттягивает неизбежное. Но всё чаще в его душе, закованной в лед цинизма, возникал тревожный, назойливый вопрос: а что, если правда на стороне этого безумного, солнечного блондина? Что если можно не просто покориться судьбе, а… подтанцовывать на ее краю, срывая аплодисменты у самой себя? И в воздухе между ними, в этих украдкой брошенных взглядах, в случайных столкновениях в коридоре, начало витать нечто большее, чем просто любопытство или неприязнь. Сладковатый, едва уловимый аромат омеги от Лейвиса, обычно приглушенный блокаторами, в моменты его эмоциональных всплесков казался Эвилу не просто биологическим маркером, а частью его харизмы — живым, дерзким, манящим. А холодная, чистая аура Эвила, его отстраненность, стали для Лейвиса не просто объектом для поддразнивания, а сложной, интересной загадкой, которую ему, со свойственным ему азартом, захотелось разгадать. Их миры, один — ледяная пустыня отречения, другой — буйный тропический лес самовыражения, начали неумолимо сближаться, грозя сокрушить хрупкие стены, которые каждый из них выстроил вокруг себя в этой золотой клетке под названием «Эдем».