Will I be known and loved

Руки Чонсоба лежат на талии Тэяна спокойно, будто это их законное место, будто они имеют полное право находиться там, сжимать её, приобнимать и поглаживать; глаза прикованы к лицу напротив, ноги аккуратно переставляются в такт негромкой музыке. Зрительный контакт цепкий, интенсивный; грудные клетки обоих вздымаются в неровном, нервном дыхании, и если один наклоняет голову, второй повторяет движение. Тэян позу Чонсоба почти зеркалит, только ладони держит на плечах младшего — он не может даже себе признаться в этом, но опустить их ниже просто боится. Он бы держал Чонсоба всего в руках, как статуэтку, но он не доверяет самому себе. Музыка играет плавная и расслабленная, но игнорировать напряжение, заполнившее всю комнату, уже тяжело. Оно почти звенит в воздухе, кажущемся спёртым, использованным полностью, заполненным уже чем-то тяжёлым и нестирающимся. При всей их способности радостно отрицать очевидное даже Чонсоб и Тэян не могут этого не замечать. Чонсоб первым отводит взгляд — сдаётся? Не похоже на него, но смесь досады и облегчения накрывает Тэяна. Не сдаётся. Хватка на талии Тэяна усиливается, и Чонсоб вдыхает глубже, словно перед погружением на дно. Пары алкоголя путают мысли, но он знает, что хочет сделать дальше: наклониться к Тэяну и, задержавшись над поверхностью бледной кожи на долю секунды, оставить там, где майка оголяет плечо, поцелуй — долгий, звонкий, уверенный, чтобы не было сомнений, что показалось или приснилось. В затуманенном сознании сигналы движутся замедленно, но плечо Тэяну начинает жечь моментально, будто к коже прикоснулись нагретым серебром — ещё не плавится, но уже нестерпимо горячо. Странно, что губы Чонсоба не светятся, как раскалённое железо, лениво думает Тэян вместо того, чтобы трезво оценивать варианты последующих действий. Странно, что я могу находиться рядом с самим солнцем и оставаться в живых. Непонятный жар не отталкивает, а манит придвинуться, прикоснуться к источнику тепла и уснуть в его лучах. Сдаться и положить голову на плечо Чонсоба. Посмотреть в лицо напротив, восстановить молчаливый зрительный контакт. Наклониться ближе, ещё ближе, дыхания перемешиваются, жар становится почти нестерпимым, Чонсоб чуть вскидывает голову, прикрывает глаза, ждёт прикосновения чужих губ к своим. Чужие губы легко касаются его лба, и чужая талия уплывает из рук. Тэйм импала продолжает играть с пластинки. Разочарование настолько горькое, что Чонсоб чувствует, как слёзы собираются в уголках глаз. Тэян берёт сигареты и идёт курить на балкон. Чонсоб не знает, сколько сигарет нужно выкурить, чтобы проторчать там столько времени, сколько проходит, прежде чем старший возвращается в комнату. Они, как обычно, ничего не обсуждают. От предложения остаться с ночёвкой Чонсоб впервые отказывается. Чонсоб пересказывает всё это Шоте на перерыве во внутреннем дворике университета, где они находят местечко на залитой солнцем лавочке под клёном. — Тебя бы на поводок, — говорит Шота, мечтательно прищурившись. — На поводок и в намордник. Крепкий такой, знаешь, поводок, кожаный, не растягивающийся. И ключик от намордника оп! — и в море синее, и как не было ключика. Чонсоб смотрит на него исподлобья мрачно и почти раздражённо, но в душе он с Шотой почти согласен. Его бы на поводок, и чтобы никто не давал ему приблизиться к Тэяну. Слишком много чувств, слишком высокая интенсивность, когда-нибудь они его разрушат, камня на камне не оставив. — Я люблю его, — произносит Чонсоб глухо, из-под ладоней, закрывающих лицо. — Но я его не понимаю. Это Шота знает. И про большую любовь с долгой историей, и про непонимание. Проблема в том, что Тэян не понимает сам себя. Шота уверен, что Тэян Чонсоба тоже любит, просто чего-то... боится, от чего-то скрывается, пытается спрятаться, будто угроза лежит во внешнем мире, тогда как она где-то внутри него. Тэян сложный. Тэян закрытый. У Тэяна травматичное прошлое и много проблем с головой. Шота, если бы мог, сделал бы так, чтобы Чонсоб влюбился в кого-то другого, потому что отдавать друга Тэяну не хочется — просто чтобы Чонсобу не причинили боль. Но любви не прикажешь, а убедить Чонсоба, что всё это плохая затея, он уже отчаялся. Да и, по правде говоря, в глубине души Шота знает, что Тэян будет заботиться о Чонсобе как о самой дорогой сердцу вещи на свете. Если наберётся храбрости взять эту ответственность. Когда-нибудь. Время идёт, отношения вербально не проясняются, весна расцветает всеми красками мира, Чонсоба засасывает глубже и глубже в теперь тёмную воронку уже, как ему кажется, обречённой влюблённости. Они с Тэяном по-прежнему друзья, но дружба дала трещину, и они оказались по разные стороны от неё. Трещина расползается, расстояние между ними увеличивается, и симметричная трещина в душе Чонсоба тоже растёт, причиняя нестерпимую боль. Он ловит долгие взгляды Тэяна в коридорах, по-прежнему приносит ему (и Шоте) обеды иногда, по-прежнему общается с его друзьями. Но всё это происходит болезненно, странно, неправильно, с ощутимым надрывом, и Чонсоб не знает, сколько ещё он сможет выдержать. Потом Тэян пропадает на две недели. Не ходит на пары, не отвечает в групповых чатах, в личных отделывается короткими односложными сообщениями — просто чтобы знали, что он жив. Чонсоб грызёт ногти и плохо спит. На исходе второй недели от Тэяна приходит сообщение: «Приходи сегодня после пар?» И Чонсоб, как всегда, приходит, без лишних вопросов, с их любимыми шоколадными шариками. Он не знает, как держаться, что можно говорить, что нельзя; скованность пожирает их взаимоотношения, оставляя ржавый скрипучий остов дружбы без одевавшей его плоти, разъедая естественность и обдавая холодом неловкости разговоры. Но они обнимаются при встрече; пока Тэян разливает чай, Чонсоб впервые в этом доме не знает, куда себя деть. Отдав ему его кружку, Тэян садится через стол напротив, молчит, глядя в пол. Наконец, неловко кашлянув, предлагает пересесть на диван. Чонсоб деревянно поднимается и следует за старшим в комнату, когда-то такую уютную и знакомую. Слава богу, сегодня никаких виниловых пластинок, только родная тишина. Чонсоб гадает, чем Тэян планирует заполнить её сегодня: тяжестью отрицания или лёгкостью открытого сердца. И Тэян удивляет его. — Кажется, — объявляет он первую осторожную вылазку из укрытия, — нам нужно многое обсудить. — Нужно, — подтверждает Чонсоб покорно. Он устал, он растерзан волнением, сомнениями и любовью, у него нет сил. Он позволит себе быть ведомым в этом разговоре. — Только... только я боюсь, — шепчет Тэян, стыдливо отводя взгляд. Чонсоб придвигается ближе и берёт его за руку. Никакого давления, лишь успокаивающий жест. — Ну, — произносит он почти так же тихо, как Тэян, — я не страшный. Тэян слабо улыбается, благодарно сжимая руку Чонсоба крепче. — Ты не страшный, — всё ещё шёпотом, — просто я трус и боюсь. — Тогда будем бояться вместе, — серьёзно говорит Чонсоб. Теперь они смотрят друг другу в глаза. — Бояться вместе и обсуждать. — Он делает паузу, оценивая, насколько жестоким может позволить себе быть, насколько может позволить своей застарелой боли и разочарованию выплеснуться наружу. — Только тебе придётся начать. Боюсь, я уже понятия не имею, что ты хочешь сказать. Может, я уже даже не знаю, кто ты. Последнее ранит Тэяна — это видно по болезненным вспышкам в его глазах. Чонсоб почти виновато прикусывает губу. Ему почти жаль. — Извини, — говорит Тэян тихо. Они оба знают, что он имеет в виду. — Тогда я буду объясняться словами и действиями, ладно? — Чонсоб согласно кивает. — Раз, — Тэян подносит ладонь Чонсоба к лицу и касается её губами, — два, — оставляет лёгкий поцелуй на плече Чонсоба, — три, — останавливается напротив и опять глядит в чужое — родное — лицо тихо и внимательно. — Я не знаю, может, уже слишком поздно, но я давно должен был сказать. — Он набирает побольше воздуха, как когда-то Чонсоб, зажмуривается и выпаливает быстро, пока не стало страшно снова: — Ялюблютебя. Когда он открывает глаза, Чонсоб смотрит на него ясными снова солнечными глазами и улыбается. Тэяново настоящее солнце, живое, и близкое, и не жжётся. Этой ночью они спят в обнимку и вместе смотрят тёплые весенние сны.