Я никогда не

Ирука даже не может понять, с чего — точнее, с кого — все началось. Кажется, изначально эта идея прозвучала откуда-то из угла, где сидели компанией Изумо, Котецу и Генма. Возможно, она прозвучала достаточно громко, чтобы ее услышал Гай — а где Гай, там всегда толика безумия и странные авантюры. Возможно, потом Гаю как-то удалось втянуть во все это Какаши; скорее всего, речь снова зашла об их извечном соперничестве, хотя Ирука слабо себе представлял, как можно соперничать в такой игре. И Анко, конечно. В таких вещах всегда в первую очередь фигурировала Анко. Как бы то ни было, теперь Ирука сидит в кругу, между Асумой и Райдо, перед каждым из них стоит пиала для саке, а почетное место в центре занимает вереница бутылок, недвусмысленно намекающая об истинной цели игры. Ирука отлично знает, что сейчас будет, потому позволяет себе расслабиться: в конце концов, это ведь одна из тех дурацких игр на компанию, направленная на то, чтобы как можно быстрее напоить своих друзей. Ну, и попутно выяснить парочку грязных секретов, без этого никуда. К счастью, самому Ируке бояться нечего. Ну, почти. — Думаю, вы все знаете правила, но на всякий случай напоминаю, — Изумо демонстративно открывает первую бутылку и наполняет свою пиалу. А после передает бутылку дальше, и к тому времени, как она возвращается к первоначальному владельцу, саке плещется на дне. — Каждый по очереди говорит о себе факт, начинающийся со слов «Я никогда не». Если кто-то это делал, он должен выпить до дна. Если же таких не находится, то пьет сам говоривший. Ничего сложного. — И не забывайте о силе своей юности! — шумно поддакивает Гай, и это заставляет Ируку задуматься, что джонину, пожалуй, и без алкогольных игр на сегодня хватит. Хотя, это же Гай. Он такой сам по себе. Ирука не знает, зачем вообще его позвали участвовать в этом. Он ведь ведет совершенно обыкновенную скучную жизнь: ни тебе миссий в другие страны, ни случайных интрижек, ни даже тайных увлечений. Все его время занимали ученики, проверка чужих отчетов и сдача собственных, и в этом плотном графике не находилось свободного места, чтобы успеть создавать почву для слухов. Ирука был скучным — и это должно было быть достаточным аргументом, чтобы не пытаться что-то о нем узнать. И если задумываться об этом сильнее, то можно было сделать вывод: Ирука не знает, зачем его позвали сюда в целом. Основную массу приглашенных составляли джонины и токубецу-джонины, и Ирука не мог сказать, что является близким другом хоть кому-то из них. Он же был скучным, вел свою скучную жизнь, занимался своими скучными делами, и наверняка большая часть из присутствующих даже не помнила, как его зовут. Конечно, Ирука в той или иной мере пересекался с каждым из них — ведь именно он принимал отчеты с миссий и с уверенностью мог сказать, что некоторые спецджонины еще хуже самых младших его учеников, — но все же коротких диалогов о важности миссии или благодарности за работу недостаточно, чтобы сблизиться с кем-то. Но все же он здесь, приглашённый (и притащенный, будем честны) на дружеские посиделки Генмой и Райдо, и, что ж, Ируке нравится быть здесь. Как будто он и впрямь находится в кругу друзей. — Тогда я начинаю, — улыбается Изумо, дождавшись, пока все угомонятся, и первый поднимает свою пиалу. — Я никогда не был на миссиях в стране Молнии. Из присутствующих пьют практически все, и Ирука снова думает о том, что ведет очень скучную жизнь. По крайней мере, по меркам джонинов так точно. Пока что все идет достаточно невинно. Котецу говорит, что ни разу в жизни не носил платье — разумеется, пьют Куренай и Анко, и, ко всеобщему, удивлению, Гай. И никто бы даже не подумал задавать вопросы — мало ли, что приходится делать на миссии, — но он подставляет сам себя, с гордостью упомянув, что это было ради очередного соревнования. И это заставляет Ируку задуматься, какие еще соревнования происходят у этих двоих. Судя по сложным выражениям лиц — не его одного. Неловкую паузу разбавляет Анко, с усмешкой сообщающая, что она никогда не занимала должность учителя или наставника для детей, и теперь выпивающих ощутимо больше. И на этот раз Ирука может с чистой совестью присоединиться к ним. Когда очередь доходит до самого Ируки, он с невинной улыбкой пожимает плечами: — Я никогда не считал бумажную работу чем-то утомительным, — и с наслаждением наблюдает, как подавляющее большинство присутствующих с обреченным стоном осушают свои пиалы. Что ж, в скучной жизни тоже есть свои преимущества. Саке начинает действовать — или, может, дело в сложившейся атмосфере, — но, как бы то ни было, Ируке наконец удается расслабиться по-настоящему. Все проходит достаточно неплохо: джонины смеются, делятся историями с миссии, беззлобно друг друга подкалывают, и, в целом, ведут себя как взрослые люди и достойные шиноби. Ну, кроме Гая, конечно, но он, ну. Знаете. Гай. За неполные десять минут Ирука узнает, что Райдо, оказывается, не умеет обращаться с иголкой и ниткой (Куренай выпила, Ирука, вздохнув, тоже), Генма никогда не заводил домашних животных (призывные тоже считались, так что Какаши пришлось пить), а Аоба никогда не был в отпуске дольше двух недель (на выпивших Изумо с Котецу смотрели как на врагов деревни). Ирука и раньше понимал, что джонины — тоже всего лишь люди, со своими привычками, неловкими моментами и дурацкими историями, но именно сейчас, сидя в кругу, слушая чужой смех и ощущая приятную расслабленность, он наконец-то смог это почувствовать. Интересно, чувствует ли кто-то нечто подобное по отношению к нему самому. Очередь доходит до Ямато, и ему очевидно неловко. Он смущенно бурчит что-то вроде «я никогда раньше не принимал участие в масштабной попойке», еще более смущенно наблюдает, как пьет большая часть собравшихся (разумеется, Анко делает это первой), и Ирука обещает себе приглядывать за ним в течение вечера. Ничего не поделаешь — за долгие годы работы учителем Ирука привык присматривать за тем, кому в коллективе было сложнее всего. А потом наступает очередь Какаши, и это определенно заставляет Ируку напрячься. Чего вообще можно ожидать от человека, который читает порно на людях? Конечно, в те несколько раз, когда они с Какаши разговаривали — то есть, по-настоящему разговаривали, не в рамках дежурных штабных диалогов — он был вполне себе корректен и вежлив, но ведь тогда разговор в основном касался Наруто. Но игры вроде «Я никогда не» располагают к грязным разговорчикам гораздо сильнее болтовни об учениках. Так что да, Ирука беспокоится. Нет, он ничего не имеет против обсуждения взрослых тем, но… это же Какаши. Самый загадочный ниндзя всего Листа, от которого никогда не знаешь, чего ожидать. От которого с равной степенью вероятности можно услышать «Я никогда не умел вязать крючком» и «Я никогда не был любителем долгосрочных и доверительных отношений»; и второе, если честно, пугает. Настолько, что на мгновение Ирука перестает себя контролировать: он поднимает взгляд на сидящего напротив джонина и чувствует, как кончики его ушей начинают гореть, когда Какаши насмешливо прищуривает единственный видимый глаз. И в следующую секунду он своим самым обычным бесстрастным голосом выдает: — Я никогда не мог сдать Ируке-сенсею отчет с первого раза. К стыду и ужасу Ируки, после этих слов к своей пиале не тянется абсолютно никто. — В деревне до сих пор ходит легенда о ниндзя, у которого Ирука-сенсей однажды принял отчет без правок, — хихикает Куренай. — После чего он вознесся живьем на небеса и стал богом, — поддерживает ее Асума, что наталкивает на мысль, что в роли женатой пары эти двое еще более невыносимы, чем по отдельности. — И в мемориальном музее до сих пор под стеклом хранится копия того самого отчета, — забивает последний гвоздь в крышку его гроба Котецу. Предатель, а Ирука еще считал его своим товарищем и другом! Ирука начинает понимать, как себя чувствовали прилюдно отчитанные им же ученики. Возможно, он действительно был слишком строг в том, что касалось отчетов? Хотя сам он всегда полагал, что его единственное требование звучит разумно, понятно и адекватно: любой отчет о миссии должен быть читаемым. Приемлемым. Он не должен гореть, пахнуть мокрой псиной, быть насквозь проткнут сенбонами в десяти местах или быть написанным на обрывке страницы из Ичи. Простые, понятные, поддающиеся расшифровке слова, написанные на самой обычной, незапачканной и неповрежденной бумаге — вот, чего он просил. По крайней мере, ему так казалось. Но спецджонины считали иначе. — Я… постараюсь больше не давить на вас так сильно, — пристыженно обещает он. Хоть Ирука и не знает, на какие еще уступки можно пойти, он уверен в том, что менять что-то нужно. Иначе его скрупулезность действительно рискует войти в сборник самых мрачных баек Конохи. — Да бросьте, сенсей, мы не в обиде, — Гай тянется через весь круг, чтобы дружеским жестом похлопать Ируку по плечу. Возможно, слишком сильно, возможно, Ирука от этого чуть не падает лицом в саке, но он определенно ценит этот жест. — Без вашего ворчания сдавать отчеты было бы слишком скучно, — дружелюбно поддакивает Генма. — Не переживайте, мы уже привыкли. — Будем считать, что именно вы всегда держите нас в тонусе, — доносится слева, и Ирука непроизвольно вздрагивает, потому что Ибики Морино — последний, от кого можно ожидать слов поддержки. Удивительно, что он вообще здесь: если жизнь Ируки была скучной, то жизнь Ибики была слишком уж интересной. И явно не в хорошем смысле. — Кроме того, — этот голос заставляет Ируку покрыться мурашками, — благодаря отчетам с вами всегда легко завязать диалог. Даже сейчас вы выползли из своей раковины именно из-за них. Ирука смеется вместе со всеми и чувствует, что с его плеч упал очень тяжелый камень. Эти слова были сказаны безо всякого тайного умысла или двойного смысла, и все же — все же — Ируке хочется слышать в них нечто иное. Ему хочется на мгновение поверить, что Хатаке Какаши сказал: мне нравится, что у меня всегда есть возможность заговорить с тобой. В мыслях о Какаши он теряется настолько, что не замечает, когда игра начинает превращаться в нечто уже не настолько невинное. И в этот раз дело даже не в Анко. — Я никогда не залипал на мужчин со шрамами, — гордо объявляет Изумо, и сердце Ируки пропускает удар. Ирука чувствует, как дрожат его пальцы, когда он подносит к губам пиалу. Это ведь не был один из тех специальных вопросов, специально заготовленных чтобы дискредитировать кого-то. И, в конце концов, они ведь шиноби. Для них в порядке вещей иметь шрамы. Кроме него, пьют еще и Анко, Генма и — черт возьми — Какаши, так что у Ируки есть все основания надеяться, что никто обратит на него внимания. Но в свой ход Ирука все равно выбирает путь мелкой точечной мести и сообщает окружающим, что никогда не падал прямо под ноги идущему по коридору Хокаге. А затем с удовольствием наблюдает, как Изумо злобно потягивает саке, — хотя ему следовало быть благодарным за то, что Ирука не продолжил «и не обливал его настойкой полыни, которую нес в кабинет, чтобы там распить втайне от этого самого Хокаге». Какаши в свой ход говорит о том, что никогда не умел хорошо готовить. Ирука думает, что ему бы пересмотреть свои стандарты, потому что он находит это очаровательным. Когда начинается следующий круг, Ирука снова ждет подвоха от Камизуки. Но в этот раз Изумо спокойно сообщает о своей нелюбви к ранним подъемам (кто бы сомневался, что Гай и его Сила Юности залпом осушат свою чарку), и Ирука может облегченно выдохнуть. Убедиться в том, что та фраза была дурацким совпадением. Но это оказывается слишком опрометчивым с его стороны. — Я никогда не был влюблен в кого-то рангом выше чуунина, — улыбается Котецу, и сердце Ируки снова замирает от ужаса. Это не может быть просто совпадением. Его пальцы практически не гнутся, когда он подносит к губам пиалу. Это утверждение все еще достаточно общее — особенно если учесть, что многие джонины были непростительно горячими, — но в сочетании с предыдущим оно звучит угрожающе. Оно звучит как: эй, твой секрет вот-вот раскроют, и Ирука чувствует глухое отчаяние. Ему не хочется уходить, ему нравится быть здесь, нравится быть частью чего-то большего, чем просто рабочий коллектив, но это… это… Он даже забывает отметить себе, что кроме него пьют многие. Практически все, за исключением Какаши, Изумо и Гая. Немного помогает ему переключиться только Анко, которая гордо заявляет: я никогда не спала второй раз с тем, с кем мне не понравилось в первый. Помогает отвлечься от мыслей о собственном раскрытии и задаться вопросом: и когда только их вполне пристойная игра приобрела такой оборот? Но когда до него доходит очередь, Ирука все еще несколько растерян и сбит с толку. Он предпочитает заранее продумывать слова, но в этот раз он слишком много тратит времени на собственные переживания. Ему нужно быстро выдать что-то, что не выставит его в ужасном свете, но при этом будет соответствовать изменившемуся настроению; и его дезориентированный мозг не находит ничего лучше, чем: — Я никогда не хотел встречаться с помощницей Хокаге. И да простит его Шизуне-сан. На мгновение воцаряется молчание, и Ирука мысленно готовится к тому, что пить будет вынужден он сам. Но в этом молчании он отчетливо слышит, как Ямато сдавленно ругается себе под нос, а затем — о боже — подносит к губам пиалу. И, разумеется, в следующий момент зал наполняется синхронным восторженным «О-о-о!» — Так вот от кого был этот букет! — Анко выглядит как кошка, наконец дорвавшаяся до миски сметаны. Хотя, зная ее и ее любовь к сплетням, скорее, как львица, настигшая добычу. — Надо же, Ямато, не знала, что ты настолько хорош в икебане! — Ты что, он же мастер древесной техники. Должен разбираться во всем, что касается растений, — охотно подхватывает Генма. Последний, от кого Ирука мог бы такого ожидать. — Значит, нашу Шизуне будет всегда ждать большой и крепкий ствол? — интересуется Изумо с нарочито невинным видом, и вся компания дружно заливается смехом. О, боже. И этим людям доверили защищать саму деревню и всех ее жителей. На самом деле, Ируке действительно стыдно. Он ведь не собирался подставлять Ямато… или вообще кого-либо. Просто сказал первое, что пришло в голову, не задумываясь о последствиях, и, надо же, случайно угадал. Ему хочется забыть и сделать вид, что ничего не было, но та маленькая, рациональная часть сознания, всплывающая в самые неподходящие моменты, говорит: эй, тебе следовало бы извиниться. Ирука слишком ответственный, чтобы не прислушиваться к этой части себя. Стоит отдать должное, Ямато держится молодцом. Не пытается сбежать и не прячет взгляд, просто сидит с неестественно прямой спиной, и Ирука может поклясться, что кончики его ушей все еще чуточку розовеют. Неинтересно смеяться над тем, кто не обращает внимания, но, как оказывается, это было лишь затишье перед ответным ударом. В свой ход Ямато обводит в момент притихшую компанию внимательным взглядом и спокойно, словно говоря о погоде, выдает: — Я никогда не думал об использовании наручников… в интимном плане. Его взгляд, к счастью, направлен на Анко, но Ирука все равно давится воздухом. Это был удар под дых. — Откуда ты… черт, я и вправду ненавижу АНБУ, — Анко тяжело вздыхает, раздраженно потирая переносицу. После чего демонстративным жестом опрокидывает в себя чарку и глотает, даже не поморщившись. — Все, доволен, отомстил? Можно подумать, у тебя самого нет кинков! Впервые Ирука благодарен ей за то, что она всегда умудряется перетянуть одеяло на себя. Потому что никто не обращает внимания на то, что сам Ирука торопливо осушает свою пиалу. Он ждет, что дальше игра пойдет напряженно и превратится в словесную дуэль, но, на удивление, все оказываются достаточно взрослыми людьми. Какаши разряжает обстановку информацией о том, что он никогда не приходил вовремя к своим ученикам, сам же и пьет, после чего все снова возвращается к изначальному настрою. Даже мрачный Ибики, тоже непонятно как попавший на эту вечеринку, улыбается, говоря о том, что никогда не умел хорошо рисовать; и Ирука снова допускает ту же ошибку, что и в прошлый раз. Теряет контроль. И на этот раз удар приходится, откуда не ждали. — Я никогда не хотела, чтобы мужчина постарше разложил меня прямо на рабочем месте, — с очаровательной улыбкой сообщает Куренай, и с ее стороны это самое настоящее предательство. Ирука ощущает, что его вот-вот стошнит. Он уже не обращает внимания, кто из собравшихся пьет, а кто нет; в висках болезненно пульсирует только дна мысль: вот и все. Конец всему, ты опозорен прилюдно, и ничего уже не исправить. Тебя раскрыли самым отвратительным образом, и кто? Люди, которых ты считал друзьями. — Эй, Ирука-сенсей, все в порядке? Ты как-то вдруг побледнел, — из состояния, близкого к панической атаке, его вырывает голос Какаши, и Ирука с удивлением обнаруживает, что стал объектом всеобщего пристального внимания. Во рту до сих пор стоит кислый вкус, но Ирука слишком отвык жаловаться. Тем более, сейчас, когда в его паршивом самочувствии виноваты его же собственные хорошие знакомые. — Я… в порядке! Просто голова что-то закружилась, — за годы работы учителем Ирука научился не только присматривать за аутсайдерами, но и врать. Привык не показывать собственные слабости перед детьми, привык делать вид, что он гораздо сильнее, чем на самом деле. И теперь ему приходится делать то же самое перед группой джонинов. Ируке почему-то хреново от осознания, что все, абсолютно все верят в его притворство. Теперь чужие голоса звучат так, словно бы Ирука слушает их через стену. Несколько раз он на автомате подносит к губам чарку, еще несколько — натянуто улыбается чьей-то шутке. «Я никогда не был у моря», «я никогда не ел зимой мороженое на улице», «я никогда не красил губы», я никогда, никогда, никогда… Ирука никогда не думал, что окажется в такой ситуации. Теперь он просто ждет подходящего момента, чтобы вежливо извиниться и уйти. Ему срочно нужно домой, в его пустой и одинокий дом, наполненный лишь сожалениями и тоской по несбывшемуся. И к ведру мороженого, конечно. Ему определенно нужно ведро мороженого. — Сенсей, может, вам… — осторожно начинает Какаши, но его самым вопиющим образом прерывают. — Я никогда не влюблялся в кого-то, мрачные слухи о ком гуляют по всей деревне, — весело сообщает Котецу, и Ирука чувствует, как внутри него что-то обрывается. Это оказывается последней каплей. Хватит. Больше он терпеть это не намерен. Резким движением Ирука поднимается на ноги, обводит вмиг притихшую компанию взглядом и звенящим от напряжения голосом выдает: — Сколько можно? Неужели нельзя было найти какой-то более деликатный способ?! Взрослые же люди, в конце концов! — Ирука, о чем ты вообще… — Изумо тянется ближе, пытаясь усадить его обратно, но Ирука злобно вырывает край своей водолазки из чужих цепких пальцев. — Неужели вы не нашли вариант получше, как сообщить всем, что я влюблен в Какаши-сана?! Повисает тишина. Долгая, нехорошая, во время которой Ирука успевает осознать, что сказал что-то не то. Что-то очень, очень неподходящее. — Эм, Ирука, — так осторожно и мягко начинает Изумо, словно он разговаривает с душевнобольным, — не знаю, поверишь ли ты… — Но ты здесь вообще ни при чем, — поспешно добавляет Котецу. — Мы затеяли все это, чтобы подтолкнуть друг к другу Анко и Ибики, и мы не знали, что… Анко возмущенно орет что-то на фоне и, кажется, лезет бить неразлучной парочке морды, но Ирука уже не видит этого и не слышит. Его мир выцветает до абсолютной черноты, сквозь которую не пробивается ни картинка, ни звук. Он не может даже подумать о чем-то, кроме как о желании мгновенно провалиться сквозь землю или очутиться где-нибудь далеко. Зря он пришел сюда. Зря согласился участвовать в этой глупой игре. Зря не ушел еще тогда, когда впервые услышал что-то, что посчитал личным. Ируке кажется, что его тело весит по меньшей мере тонну. Он не может ни поднять руку, ни встать, ни даже сказать что-то вроде «Извините, мне пора». Голова кружится, во рту появляется кислый привкус и, кажется, его вот-вот стошнит. Самое тяжелое — понимать, что через два дня ему снова нужно быть на работе. Собранным, с ясной головой, достаточно здраво мыслящим, чтобы не впасть в истерику от одной только попытки заговорить о случившемся. Ирука никогда не считал себя достаточно сильным и теперь сомневается, что у него хватит на этот подвиг сил. А выбирать не приходится: он не может просто взять и все бросить. Все, чего хочется Ируке, — исчезнуть. И никогда больше не смотреть спецджонинам в глаза, но эта роскошь ему недоступна. Кто-то ведь должен выдавать этим невыносимым людям миссии. Но в тот момент, когда Ирука как никогда близок к обмороку, ему на плечо ложится широкая теплая ладонь. И знакомый голос объявляет: — Извините, ребята, мы с сенсеем пойдем подышать свежим воздухом. У Ируки слишком мало сил, чтобы сопротивляться. Даже когда его хватают за предплечье и буквально силой ставят на ноги. Даже когда тащат за собой к выходу, он может лишь волочиться следом, из последних сил переставляя ноги. Наверное, со стороны это выглядит жалко и глупо, но Ирука слишком потерян, чтобы переживать об этом. На улице становится полегче. Свежий ночной воздух помогает освежить голову и привести в порядок мысли, и Ирука с удивлением обнаруживает, что он, оказывается, может глубоко дышать. Более того, неплохо с этим справляется. И это, пожалуй, хорошая новость. Еще Ирука понимает, что совершенно вымотан, и ему бы дойти до дома, не упав, что уж говорить о возвращении обратно. И это, пожалуй, новость плохая. А еще он обнаруживает, что Какаши тоже здесь. Стоит, прислонившись к стене, держит в руках неизменную Ичу, но не читает, а посматривает на Умино поверх страниц. Это сложно сказать по единственному видимому глазу, но Ируке хочется верить, что Какаши беспокоится. И то, что кто-то вроде Какаши, забоится о скромном школьном учителе… это, пожалуй, новость. В чем-то плохая, в чем-то хорошая, в чем-то просто странная. — Хатаке-сан, — Ирука надеется, что не звучит совсем уж разбито, когда он кланяется в знак признательности, — спасибо, что присмотрели за мной. Пожалуйста, передайте остальным мои извинения, когда вернетесь, потому что я вряд ли буду на это способен. — Да бросьте, сенсей, — тонкая ткань маски натягивается, обозначая улыбку. — Они все равно сейчас начнут выяснять, кто больше всех виноват. Не думаю, что хочу быть этому свидетелем. Пожалуй, теперь Ируке становится стыдно. Школьный учитель, чуунин, шиноби, а повел себя хуже сопливого мальчишки. Можно же было перевести все в шутку, сделать вид, что его это не касается, промолчать, в конце концов. Сделать что угодно, кроме того, что Ирука решил сделать. Кажется, он снова хочет провалиться сквозь землю. — Дышите, сенсей, ничего страшного не случилось, — Какаши умудряется читать его, как открытую книгу, потому что он снова оказывается рядом. Кладет ладонь на плечо, слегка сжимает, смотрит этим своим невозможным пристальным взглядом, и это одновременно успокаивает и заставляет дыхание сбиваться. Ирука начинает понимать своих учениц, влюбленно вздыхающих при виде джонина в полном обмундировании. — Кроме того, — продолжает Какаши так беззаботно, словно бы его целью на сегодня не было довести несчастного учителя до постыдного обморока, — им даже полезна такая встряска. В следующий раз подумают, прежде чем лезть в чужую личную жизнь. Может быть, в чем-то он и прав. Но Ирука все равно считает своим долгом извиниться. Хотя бы за собственное недостойное поведение. Он должен был быть мудрее и разумнее, должен был оправдывать возложенные на него ожидания и уж точно не вести себя как мальчишка, которого поймали за чтением неприличной литературы; Ирука должен извиниться и он извинится. Но не сейчас. Потому что сейчас ему предстоит серьезный и непростой разговор, а два серьезных и непростых разговора в день — перебор даже для него. — Какаши-сан, по поводу того, что я сказал… — Ирука знает, что должен быть серьезным и собранным, но чужое присутствие мешает мыслить трезво. Еще, конечно, мешает выпитое саке, но его влияние чувствуется слабее. И в итоге Ирука только и может, что краснеть и путаться в словах. — Про меня и вас, что я… — Что вы без памяти в меня влюблены, да, — голос Какаши так и сочится весельем. И это заставляет несчастное учительское сердце Ируки трепетать. Цитата была неточной — Ирука не сказал бы чего-то вроде «без памяти», но сейчас он может думать лишь о том, что ладонь Какаши широкая и теплая. А от него самого едва уловимо пахнет… мокрой псиной. Из-за нинкенов, наверное, думает Ирука. И это оказывается последней его связной мыслью. — Да, не спорю, вы нравитесь мне, но я бы не… Я бы никогда… — Сенсей, — мягко прерывает его лепет Какаши, а затем и вовсе делает что-то невероятное — кончиками пальцев подцепляет Ируку за подбородок и слегка тянет вверх, — ваши слова, бесспорно, греют мое сердце, но как насчет продолжить разговор где-нибудь в более уединенном месте? Скажем, когда я буду провожать вас домой. Ируке кажется, что он оказался на краю обрыва. И, что ж, он совсем не против сделать шаг вперед. — Только если потом вы зайдете ко мне на чай, — шепчет он, сходя с ума от собственной наглости. Полыхнувшее в глубине глаза Какаши темное пламя становится ему ответом. Утром Ирука впервые за последние несколько лет пропускает будильник. Соблазн поспать подольше, прижавшись к теплому боку, оказался слишком велик. В итоге Ирука просыпается ближе к обеду, его тело ломит от приятной истомы, и, кажется, ему понадобится водолазка с горлом, чтобы скрыть яркие следы на плечах и шее. Хотя, когда Ирука бросает полный нежности взгляд на спящего рядом Какаши, он замечает длинные царапины на его спине. Это можно считать маленькой местью. — Доброе утро, — сонно мурлычет Какаши, когда Ирука ласково касается кончиками пальцев самой глубокой царапины. Скорее всего, чутье опытного шиноби позволило ему проснуться за мгновение до прикосновения, и, пожалуй, Ируке повезло, что его не попытались машинально придушить как представляющего опасность. — Доброе, — соглашается Ирука. После всего, что случилось ночью, это утро просто не могло не быть добрым. После всего, что случилось, он мог бы озолотиться, продавая особо любопытным информацию о том, что же на самом деле находится у Копирующего Ниндзя под маской. Но вместо этого Ирука предпочитает дождаться, пока Какаши повернется к нему лицом, и прижаться поцелуем к очаровательной родинке под нижней губой. — Ты же не скажешь, что у тебя срочная миссия и нужно бежать в штаб прямо сейчас? — Скажу, что у меня еще три дня выходных, — Какаши лениво, со вкусом потягивается, и Ирука не может отвести взгляд от того, как двигаются мышцы под светлой кожей. — И я не собираюсь в ближайшее время бежать хоть куда-либо. Ну, разве что за завтраком. Ирука еще раз окидывает его взглядом и приходит к выводу, что завтрак может и подождать. Хотя бы полчаса. И уже тянется за поцелуем, намереваясь продолжить начатое ночью, когда кое-что привлекает его внимание. — Что это? — чтобы рассмотреть происходящее за окном, Ируке приходится встать. И совершить ни с чем не сравнимый подвиг — накинуть домашнюю юкату и кое-как завязать пояс; вряд ли прохожие обрадовались бы, увидев его полностью обнаженным, покрытым следами от зубов. Впрочем, когда он осознает, что именно происходит, ему уже не до мыслей о собственном виде. Все, что Ирука может сказать, — ошарашенное: — Что это?! — Ах, это, — Какаши возникает за его спиной, обнимает за пояс, прижимается губами к затылку, и Ирука кожей чувствует его улыбку. — Думаю, что вчера они решили, что нанесли тебе смертельное оскорбление и теперь обязаны загладить вину. И, кажется, я догадываюсь, кто подсказал им способ. — Да, я тоже вижу в этом нечто знакомое, — нервно хихикает Ирука. Кому еще могло бы прийти в голову нечто подобное, если не Легендарному Зеленому Зверю? — Они перестанут, если ты скажешь, что не в обиде, — поцелуи Какаши становятся все более настойчивыми, и Ирука чувствует, что плавится как мороженое в этих сильных руках. Завтрак определенно подождет. И, возможно, у него не будет сил готовить, если, конечно, Какаши будет так же неутомим, как ночью. — Так что, спустишься и прервешь все это? Ирука ненадолго отстраняется, чтобы еще раз полюбоваться Изумо и Котецу, наворачивающими круги вокруг его дома. В руках одного из чуунинов был огромный плакат с огромной надписью «Умино Ирука, прости нас», и иероглифы явно писали несколько разных людей. Кажется, этот круг был уже не первым и даже не десятым, если судить по растрепанным волосам Котецу и раскрасневшимся щекам Изумо, и собравшаяся неподалеку толпа наблюдателей только подтверждала это. Ирука любуется еще несколько секунд и задергивает шторы. — Ни в коем случае.