Королевство испорченных душ

«ЭЛИЗА»

      Сообщений от Николаса не было. Четыре дня тишины. Система «Крепость» работала исправно, зелёный светодиод мигал по ночам, журнал доступа показывал только мои входы и выходы. Но его молчание было громче любой слежки. Я ловила себя на том, что проверяю телефон каждые полчаса, потом каждый час, потом снова каждые полчаса. Пусто. Ничего.       Ты сама этого хотела, — говорила я себе. Ты хотела пространства. Вот оно.       Но пространство оказалось вакуумом. И в этом вакууме его отсутствие стало ощущаться физически — как нехватка воздуха, как давление, которое исчезло, и теперь тело не знало, как выпрямиться без этого привычного сопротивления.       Клиника в эти дни стала моим якорем. Работа требовала присутствия, вытаскивала из головы в реальность, заставляла думать о других, а не о том, почему он молчит.       Даниэль ждал меня с новым рисунком. На этот раз это был не дом в разрезе, а сад. Дикий, запущенный, с огромным кустом роз в центре. Но розы были нарисованы чёрным — не серым, не синим, а именно чёрным карандашом, жирным, давящим. — Это сад, где цветы горят, — пояснил он, не дожидаясь вопроса. — Данна говорит, что если долго смотреть на красивое, оно начинает тлеть. А если не смотреть — замерзает. — Что же правильно? — спросила я, вглядываясь в чёрные розы. — Ничего, — он пожал плечами с удивительным спокойствием. — Всё равно либо сгоришь, либо замёрзнешь. Выбирать можно только между болью и болью. — Он поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на жалость. — Вы уже выбрали, мисс Элиза. Просто ещё не поняли какой.       Я вышла из палаты с тяжёлой головой. Его слова цеплялись, не отпускали. «Выбирать можно только между болью и болью». Я выбрала Лангенфельд вместо отца. Выбрала одиночество вместо лжи. Выбрала его внимание вместо...       Вместо чего? Вместо пустоты, которая была до него?       Лара поймала меня в ординаторской, заваривающей уже пятую чашку кофе за утро. — Ты сегодня сама не своя, — заметила она, садясь напротив. — Даниэль? — Даниэль, — согласилась я, потому что это было проще, чем объяснять правду. — Знаешь, — Лара помешивала свой чай, глядя куда-то в сторону, — он ведь не всегда был таким. До того, как попал сюда, он работал. Обычная работа, обычная жизнь. А потом что-то случилось. Он не говорит, но я видела записи. Его привезли из леса, босиком, в одной рубашке. Он провёл там три дня. — Три дня? — переспросила я. — Почему? — Никто не знает. Он не помнит. Или не говорит. — Лара наконец посмотрела на меня. — Но с тех пор у него появилась Данна. И эти рисунки. И этот взгляд, будто он видит то, чего не видят другие.       Я молчала, переваривая информацию. Лес. Три дня. Данна. Чёрные розы. — Ты думаешь, он действительно что-то видел? — спросила я тихо. — Или это болезнь? — А какая разница? — Лара пожала плечами. — Важно не то, видел он или нет. Важно то, что он в это верит. И эта вера его разрушает. Или спасает. Я всё ещё не поняла.       Она ушла, оставив меня с недопитым кофе и новыми вопросами. Даниэль был в лесу. В том самом лесу, где у Николаса стоит стеклянный павильон. В том самом лесу, где я пила чай и потеряла сознание.       Нет, — одёрнула я себя. — Это паранойя. Ты связываешь всё подряд. Лангенфельд маленький, лес большой. Совпадения.       Но мысль уже засела, как заноза.

***

      Вечером, возвращаясь домой, я поймала себя на том, что иду медленнее обычного. Внутри боролись два чувства: страх найти его у двери и страх не найти. Я ненавидела себя за эту амбивалентность, но ничего не могла с ней поделать. Он стал частью моего внутреннего ландшафта — как этот город, как лес за окном, как тихий гул системы «Крепость».       У подъезда никого не было. Я испытала облегчение, которое тут же сменилось разочарованием. Вот видишь, — сказала я себе, вставляя карту в считыватель. — Ты уже больна им. Это зависимость. Лечись.       Зелёный светодиод мигнул, дверь щёлкнула. Я вошла в квартиру, включила свет и замерла.       На столе, рядом с засохшей розой, лежал конверт. Толстый, кремовый, без марки. Просто моё имя, выведенное твёрдым, уверенным почерком: «Элизе».       Я подошла, взяла его в руки. Тяжёлый. Внутри явно не письмо — что-то ещё. Я вскрыла конверт, и на стол выскользнул ключ. Старинный, чугунный, с замысловатой бородкой. Рядом с ним — записка, написанная от руки той же твёрдой линией: «Каждому мотыльку нужен свой свет. Каждому пленнику — свой ключ. Этот — от места, где я не буду притворяться садовником. Если захочешь узнать, кто я на самом деле — приходи. Если нет — оставь себе. Как напоминание, что выбор всегда есть. Даже когда его нет. Координаты на обороте. В любое время. Я буду ждать. N.»       Я перевернула ключ. На обратной стороне, выгравировано мелко, почти незаметно: «Лес. 14-й километр. Старая усадьба. Тебя встретят».       Я стояла посреди комнаты, сжимая в одной руке тяжёлый чугунный ключ, в другой — записку. Сердце колотилось где-то в горле. Это было приглашение. Не на ужин, не на прогулку. В его настоящее. Туда, где он не будет притворяться.       Страх кричал: «Не ходи! Это ловушка! Ты знаешь, кто он! Ты чувствуешь это каждой клеткой!»       Любопытство шептало: «А если это твой единственный шанс узнать правду? Если он действительно готов открыться?»       И где-то глубоко, на самом дне, третий голос — тихий, порочный, уже полностью принадлежащий ему — мурлыкал: «Иди. Ты же хочешь. Хочешь увидеть его без маски. Хочешь прикоснуться к тому, что он скрывает. Это и есть та самая боль, которую ты выбрала. Помнишь? Выбирать можно только между болью и болью».       Я опустилась на стул. Ключ лежал на столе, тяжёлый, реальный, неопровержимый. Рядом — засохшие лепестки его розы. Напротив — зелёный глазок камеры, бесстрастно наблюдающий за мной.       Я подняла взгляд на камеру. Посмотрела прямо в объектив долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно, не отводя глаз, взяла ключ в кулак и сжала так сильно, что металл впился в ладонь.       Ответа не было. Только тихий гул системы и моё собственное, прерывистое дыхание.       Я не знала, пойду ли. Но я знала, что отныне этот ключ будет лежать под моей подушкой. Напоминание о том, что у двери в его мир есть замок. И что ключ от этого замка теперь у меня. Или я — у него. В этой комнате, под взглядом камеры, грань снова стёрлась. И я, мотылёк, уже не просто грелась у лампы. Я взяла в руки спички.