Лёд и страсть

10 февраля. День короткой программы. Очередность выступлений объявили в восемь утра. Анна читала пересланное от Вероники сообщение в общем чате, задумчиво закусив десну на внутренней стенке щеки. Петя выступает первым. Из миллиарда комбинаций жребий выбрал наихудшую. — Это хорошо, — сказала она вслух, пытаясь успокоить копившуюся внутри тревогу. Поднявшись с кровати, Аня начала заплетать волосы слегка трясущимися пальцами. — Выступит первым — отстреляется. Пока лёд ещё ровный и нет накала. Это хорошо. Она повторяла это как мантру. Но правду она знала и без этого: первым быть страшно. Только что залитый лёд как русская рулетка: не знаешь, стрельнет на тебе или на ком-то дальше. Он не держит, он скользит, как мокрая галька под ногами. Одно неверное движение — и падение. Не просто потеря баллов, а удар по психике. Своеобразная эстафета неуверенности, которую подхватят следующие за тобой. Или наоборот, воспользуются твоим провалом. Утренняя тренировка прошла в гробовом молчании. Косторная стояла у бортика. Чтобы не начать отплясывать нервную чечетку прямо на катке, она мертвой хваткой держалась за ограждение. Пётр откатал чисто. Идеально чисто. Каскад, аксель, дорожка — всё встало на свои места, будто и не было этих пяти дней ада с перекроенной программой. Она выдохнула. Только не расслабляться. Тренировка — это тренировка. Главное ещё впереди. Время до выступления спрессовалось в резиновый комок, который то растягивался до бесконечности, то сжимался до размеров пульсирующей точки между бровей. Анна потеряла счёт минутам. Она помнила только отдельные кадры: вот Вероника поправляет воротник костюма Петра, вот он сидит с закрытыми глазами, а её рука бесшумно наносит последние штрихи на его скулы — пудра разлеталась вокруг, окружая полупрозрачной вуалью. Пётр тихо сглатывает, вдыхает воздух и тут же чихает, вызывая легкую улыбку на лице девушки. За полчаса до выхода на разминку Аня подошла к нему. Он сидел на скамье, сцепив пальцы в замок. Фигуристке казалось, будто всё волнение Пети находилось в ней самой, ведь она тряслась будто выпила чашку американо на голодный желудок. Он был будто статуя: спокойный и непоколебимый. Косторная не стала говорить ничего пафосного. Не стала перечислять, какой он талантливый и сколько всего преодолел. Всё это он знал и сам, и от этих слов напряжение только росло, поэтому она сказал то, что пришло первое на ум. — Катайся так, — сказала она тихо, — будто ты сейчас в Челябинске. Пётр поднял на неё глаза. Секунду смотрел, переваривая. И вдруг хрипло, с надрывом, засмеялся. Челябинск. Город, который дал ему возможность получить билет на Олимпиаду. Тренировки в пять утра, когда лёд ещё пахнет ночной сыростью, а тренер ругается. По-доброму, как только Вероника умеет. Там не было давления как здесь. Там был просто спорт. И поддержка, которая заряжает и по сей день. Даже здесь, в Милане. — Челябинск, — повторил он, качая головой и вытирая невидимые слезы. — Боже, Аня…только ты могла это сказать. Подошла Вероника. Взглянула на них, на всё ещё смеющегося Петра, и сухо обронила: — В Челябинске ты делал двойной на каскаде, когда торопился. — улыбка всё же появилась на её губах. — Не торопись. Пётр засмеялся ещё громче, запрокидывая голову. Анна выдохнула. Кажется, получилось.

***************

Из колонок послышался голос ведущего. Объявлена разминка. Выход на лёд. Рёв трибун обрушился на девушку звуковой волной — она даже не заметила, что сама кричит. «Петя!» — его имя почти сорвало голосовые связки в первую же секунду. Он махнул ей рукой, и на лице его была улыбка. Настоящая, не натянутая. Фигуристка улыбнулась и махнула в ответ, чувствуя, как от перенапряжения сводит скулы. — Хороший у него настрой. Голос раздался за спиной — низкий, с мягкой хрипотцой и едва уловимым акцентом. Аня обернулась резче, чем следовало. Илья Малинин стоял в метре от неё, засунув руки в карманы олимпийской куртки. На лице — нейтральное выражение, но взгляд был устремлён на Петра, выписывающего круги на льду. — Ты пришёл пожелать удачи? — спросила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хоть она и смотрела на Петю, но боковым зрением старалась улавливать движения американца. — Посмотреть, — поправил Илья. — И да, пожелать. Честная конкуренция — это когда желаешь сопернику лучшего проката. И всё равно выигрываешь. Она покосилась на него. Фраза Малинина заставила сначала напрячься, но после признать его правоту. В его словах не было высокомерия — только спокойная, уверенная констатация. Он знал, что сегодня будет чемпионом. И это знание не делало его ни отталкивающим, ни надменным. Просто — факт. И Аня, возможно, внутри тоже это понимала. — Тогда удачи, — сказала она, возвращая взгляд ко льду. — И тебе. Илья ничего не ответил, но остался стоять рядом. Так они и смотрели на тренировку фигуристов, думая каждый о своём. Аня перешагивала с ноги на ногу от нарастающей тревоги, не замечая, как медленно приближалась к Илье. Пальцы отстукивали по пластику только девушке известный ритм, на что Илья посматривал с ухмылкой. Спустя три минуты был объявлен первый конкурсант — Петя уже подъезжал к центру катка под восторженные крики, вставая в начальную позу. В зале стояла тишина и только несколько поддерживающих возгласов с трибун нарушали её. Пальцы так же перестали стучать, сжав бортик до побеления костяшек. Первые полминуты проката Аня и Илья стояли молча, почти плечом к плечу, разделённые невидимой линией холодного воздуха катка. Всё шло хорошо. А потом всё пошло не так. Четверной флип в каскаде. Пётр оттолкнулся, взлетел, и Анна уже видела, чувствовала кожей: что-то не так. Недокрут. Приземление — и вместо тройного тулупа следует двойной. Маленький, почти незаметный глазу обывателя шаг, но для неё, для Вероники, для самого Петра — гром среди ясного неба. Маска спокойствия дала трещину. — Нет, нет, нет…Петя, соберись! — выдохнула Анна, впиваясь пальцами в бортик. Она рыкнула, ударив кулаком по пластику. Боль отдалась в костяшках, но она не обращала внимания. Илья рядом молчал, но его молчание стало тяжелее. Аня не чувствовала периодический взгляд Малинина на себе, всё внимание было на Пете. Дальше Пётр собрался. Четверной лутц — судьи взяли на пересмотр, и это означало только одно: снова будут снимать баллы. Девушка стиснула зубы до скрежета. Судей на мыло. В утиль, на переплавку! Хороший был лутц! Тройной аксель без проблем, хорошая наценка. Как всегда хорош. Выдох сорвался с губ фигуристки. Прыжки сделаны, дальше дело за малым. Программа закончилась. Пётр замер в финальной позе, и зал взорвался аплодисментами — искренними, тёплыми. Анна хлопала так, что ладони превратились в сплошной синяк. Голос окончательно осип. Когда Петя подъехал к бортику, она и Вероника набросились на него одновременно, сжав в двойных объятиях. Он пах льдом, потом и усталостью. — Ты молодец, — чеканила Вероника, встряхивая его за плечи. — Собрался дальше, не рассыпался. Это главное. — Каскад профукал — сказал Петя на полуулыбке. — Забудь. Сейчас — забыл. Анализируем потом. Аня поймала его взгляд и чуть заметно кивнула. Всё правильно. Потом. Она обернулась, ища глазами Илью. Он стоял чуть поодаль, уже в кругу своей команды, но смотрел на них. В его взгляде не было торжества — только уважение. Он улыбнулся и слегка кивнул. Как бы Малинин сейчас не поддерживал, ошибка была. На самом дорогостоящем элементе. И она могла сыграть нам далеко не на руку. Анна коротко кивнула ему и отвернулась. 86,72 балла. Цифра на табло горела приговором. Анна моргнула, надеясь, что это галлюцинация. Нет. Восемьдесят шесть целых, семьдесят две сотых. Объективно — прокат тянул минимум на девяносто. На Гран-При балл был 103,62. В Пекине было 93,80! К сожалению, объективность закончилась там, где начались политические игры, продолжавшиеся последние четыре года. Она смотрела на Петра. Он смотрел на табло. Его лицо не дрогнуло, но она видела, как дрогнуло что-то внутри — там, где живёт вера в справедливость. Он до проката знал, что больше 90 он не получит. — Первое место, — сказала она твёрдо. — Пока ты первый. Значит, всё идёт по плану. Она села рядом, положив руку ему на спину. Четверо фигуристов после него не смогли подняться выше. Пётр удерживался на вершине, как альпинист, вцепившийся в скользкий склон. Анна чувствовала каждую секунду этого напряжения своей кожей. А потом пришла вторая разминка. Стивен Гоголев обошёл Петра на 0,69 балла. Меньше балла. Цена одной недокрученной четверти оборота. Для Ани Стивен был талантливым фигуристом, и ему она была голова уступить в этом сражении. Кирилл Марсак — ещё минус 0,17. Семнадцать сотых балла. И заявление в сторону Петра Гуменника, которое разлетелось по соцсетям быстрее, чем закончился его прокат: «Я не хочу соревноваться с ним на одном льду». Петя прочитал, не отрываясь от телефона. Его лицо стало нечитаемым. Как он мог додуматься сказать такое на мировой арене? — Ребячество, — сказала Анна с недовольством. — Мы на соревнованиях, а не в детском саду. Такими высказываниями он только себя ставит в незавидное положение. Он просто не вывозит твоей крутости, вот и прикрывается. — Или искренне ненавидит, — тихо ответил Пётр. — что тоже вполне допустимо. Светловолосая не нашла, что ответить. Сейчас с обеих сторон творится невесть что: что Украина, что Россия. Оба правительства «хороши». Но приплетать политику в спорт — это минимум непрофессионально. Аня просто сидела рядом с Петей, пока его рейтинг полз вниз. После третьей разминки — седьмое место. После четвёртой — девятое. Важно было другое: он прошёл в произвольную. Не с тем результатом, о котором мечтал, но прошёл. Война не проиграна, только бой. — Пойдём смотреть последнюю разминку, — сказала она с ухмылкой, поднимаясь. — Сейчас начнется самое интересное. Она не уточнила, что именно. Илья. Шун. Юма. Те, кто сегодня разыграет пьедестал в короткой программе, пока Пётр сживается с мыслью, что его битва за медаль, скорее всего, окончена. У бортиков они встали в тени, почти незаметные. Анна смотрела, как Шун Сато выкатывает свой прокат — технически безупречный, но лишённый той магии, что была на командных. Усталость? Или давление одиночного турнира оказалось тяжелее? Адам Сяо Хим Фа удивил — чисто, дерзко, на пределе возможностей. Лучший прокат в карьере. Ника Эгадзе, напротив, был бледной тенью самого себя. Зрители терпеливо просматривали выступления участников, поддерживая аплодисментами. Но все ждали двух всадников апокалипсиса — Илью Малинина и Юму Кагияму. Илья вышел на лёд под рёв, от которого, казалось, дрожали стены. Аня смотрела, как он разминается, и чувствовала странное, раздражающее биение сердца где-то в горле. Когда зал затих, готовясь к началу музыки, она сделала то, что уже стало ритуалом. — Без волнений, — сказала она тихо, почти шёпотом, но звонко в абсолютной тишине. Он не обернулся. Но его плечи — она готова была поклясться — чуть расслабились. Прокат был дерзким, собранным, сексуальным. Идеальным. Как на командных. Девушка кричала как не в себя, когда сальто было приземлено успешно. Руки болели от постоянных хлопков. Вот он, прокат олимпийского чемпиона. 108,16. Мировой рекорд. Трибуны ревели, перекрикивая ведущего. Множество флагов и плакатов мелькало во время выступления и после него. Такая поддержка закаляла. Анна встретилась с ним взглядом, когда он катил к бортику. Улыбнулась. Помахала — коротко, сдержанно, но искренне. Он кивнул в ответ. Этого было достаточно. Юма Кагияма боролся. После Ильи было объективно трудно собраться, ведь он был главным соперником для японца. Кагияма был прекрасен — летящий, невесомый, отчаянный. Ему не хватило 5,09 баллов. Пять баллов отделяли его от Ильи. От первого места. Косторная смотрела, как он улыбается на камеру, и думала о том, что у японцев даже поражение выглядит красиво. Сборная США взорвалась криками. Анна и Пётр стояли чуть поодаль, наблюдая за чужим праздником. Она не чувствовала зависти. Только тихую, глухую усталость и странное, щемящее уважение. — Пойдём, — сказала она, касаясь его локтя. — Завтра новый день. Произвольная ещё всё изменит. Пётр посмотрел на неё долгим, смеющимся взглядом. — Ты правда в это веришь? Анна задержала дыхание и чуть улыбнулась. Солгать было бы легко. Правильно. По-дружески. — Я верю, что ты выйдешь на лёд и сделаешь всё, что можешь, — сказала она честно. — А остальное — не в нашей власти. Он кивнул и приобнял девушку. Этого ему хватило. Они пошли к раздевалкам, оставляя за спиной шум трибун, запах попкорна и льда, золотую эйфорию американцев и серебряную меланхолию японцев. Олимпиада продолжалась. А их битва только набирала ход.