In your fantasy

      Ёсан не может спать. Закемарить — без проблем, вот только впасть в полноценный сон и дать телу заслуженный отдых у него не получается уже какие сутки. Стоит только окунуться в хрупкую полудрёму, как он тут же просыпается, полный необъяснимого страха. Потому что там, на краю бессознательного и туманного, его постоянно кто-то ждёт. Этот кто-то стоит в клубящихся тёмных облаках. Ёсан не может разглядеть черты его лица, не может рассмотреть поближе, потому что не находит в себе сил подойти и взглянуть на него. Хотя, наверное, по большей части не хочет. Всё-таки даже чужой силуэт выглядит пугающе — широкий размах крыльев, пылающий адским пламенем взгляд, рога… кажется, однажды в всполохе света за спиной незнакомца ему даже удалось углядеть острые когти на руках. Крупицы образа пугают своей узнаваемостью. И, на самом деле, это страшнее всего. Он, пускай и является всего лишь плодом воспалённого, уставшего мозга, пугает Ёсана до усрачки. И у Кана нет желания встречаться с ним. Хотя бы сейчас. Не после того, как он уже в достаточной степени утомлён кошмарами, которые поглощал всю прошлую неделю. И за неделю до неё. Он питался ими, забирал один ужасный сон за другим, и поначалу не понимал, как такое может быть, чтобы целая деревня вдруг стала страдать гипнофобией. Потом не понимал, почему эти сны на вкус отвратительнее обычного. Впрочем, ответ нашёлся достаточно быстро, и теперь он ждал Ёсана в его собственном сне. Там, где он несмотря на своё нечеловеческое происхождение так же уязвим, как и обычные люди.       — Хреново выглядишь, — замечает Уён, и хотя он катает на губах усмешку, взгляд его полон тревоги. — Сколько ты уже не спал?       Ёсан не отвечает, только молча достаёт из спортивной сумки металлический термос, в который добродушная хозяйка деревенской гостиницы, перелила им какой-то чай из местных трав. Сказала, что бодрит не хуже тройного эспрессо, который литрами потребляют приезжие студенты.       — Слушай, может, это не моё дело, но…       — Ты прав, Уён-и, это не твоё дело, — прерывает его Ёсан и прикладывается к горлышку.       Да, он злится, но грубить Уёну хочется в последнюю очередь. Просто усталость, скопившаяся в нём за нескольких дней, уже постепенно перетекает в раздражение, а угомонить ни то, ни другое никак не получается, вот Ёсан и сорвался. Впрочем, развивать эту тему с Чоном особого смысла нет. Несмотря на очевидно искренние беспокойство и заботу, он ему тут совсем не помощник. Его шаманские техники позволяют избавлять от мучений смертных, но для сверхъестественных существ вроде Ёсана совершенно бесполезны. Хотя кто Кану вообще может помочь? Даже он сам бессилен, ведь пульгасари способен забрать кошмары других, но себя избавить от них не в состоянии. Он может лишь пережить их, борясь с ужасами своих сновидений в одиночку. Какая же всё-таки ужасная ирония. Аж тошнит.       Пересев с попутки на пригородный автобус, они добираются до ближайшего вокзала только ближе к ночи. Последний поезд гудит, на прощание сверкнув фарами хвостового вагона. И как бы им обоим не хотелось поскорее вернуться в чересчур шумный, но слишком уж привычный Сеул, оба понимают, что добраться до дома смогут не раньше завтрашнего обеда. Никакой таксист не повезёт их в такую даль, даже если они ему все заработанные чужими страданиями деньги отдадут, так что приходится остановиться в ближайшем к станции мотеле.              Хозяин спрашивает, нужна ли им одна кровать на двоих, но в словах этого деревенского старика в отличие от его городских и видавших всякое-разное извращение коллег не улавливается двойного подтекста, так что Ёсан спокойно, без обиняков просит два раздельных номера по соседству.       — Заходи, если что, — и всё же Уён не отстаёт, даже когда Кану почти удаётся закрыть дверь. Он нагло лезет в дверной проём, улыбается всё так же залихватски и широко, а ещё ёрничает без конца. — Только, ради Будды, стучись, пожалуйста, а то в прошлый раз…       — Послушай, — Ёсан резко подаётся вперёд, сократив расстояние между ними до минимума. Смотрит внимательно, улыбается Чону так сладко, что чувствует, как у самого скулы сводит, и нежно-нежно произносит: — Я в порядке. И я очень ценю всё, что ты делаешь и хочешь для меня сделать… Но если сейчас же не уберёшь руку, я тебе пальцы прищемлю.       Он показательно приоткрывает дверь, и Уён успевает отпрянуть в холл прежде, чем та со свистом захлопывается.       — Спокойной ночи! — чуть ли не в замочную скважину кричит Уён, после чего Ёсан слышит, как закрывается соседняя дверь.       — И тебе, — шёпотом отвечает Кан закрытой двери и бросает дорожную сумку.       Сил хватает только достать сменную одежду и залезть в ванную, чтобы наконец смыть с себя этот ужасный день. Ну и несколько предыдущих. И хотя очень уж хочется поскорее вытянуть ноги на кровати, а не расстеленном прямо на полу матрасе, он ждёт, пока горячая вода заполнит ванну, зачарованно наблюдая за тем, как поднимается пар. Уён всегда говорит, что настанет тот день, когда ему посчастливится попробовать варёную хтонь на ужин, потому что такими темпами Ёсан когда-нибудь обязательно сварится, раз уж моется едва ли не в кипятке. Однако Кан лишь из раза в раз пожимает плечами и говорит, мол, такова его природа. Впрочем, так оно и есть. Конечно, народные предания и современный кинематограф (самый главный предатель) знатно исказили его сущность: всё-таки ни медвежьего тела, ни слоновьего хобота он у себя за всю жизнь так и не нашёл (хвост, который часто сравнивают с бычьим, конечно, выглядывает, если его не прятать, но это вообще не в счёт!). Как и не заметил за собой привычки завтракать металлом, хотя тут уже с какой стороны посмотреть.       Плохие сны, вызванные простыми переживаниями или насланные разбушевавшимся токкэби, — основная его «пища», и, как и у любой другой еды, у кошмаров тоже есть свой вкус, просто почувствовать его дано не всем. Людские сновидения на вкус как раз похожи на обмороженный на холоде металл. Холодные и с кислым привкусом. Не такие уж неприятные, но точно не сравнятся с юккеджаном от мамы Уёна.       Спроси его кто, что однажды, после долгих скитаний по этой земле Ёсан будет жить под одной крышей с «потомственным шаманом», так он бы непременно до слёз расхохотался. Однако вот где он сейчас. Ладно, рассмеяться всё равно хочется. И ещё как.       Но Ёсан лишь вылезает из ванны, потому что вода уже настолько остыла, что оголённая кожа покрывается мурашками, хотя ниоткуда сквозняком не веет. Повязав вокруг бёдер полотенце, он проводит ладонью по запотевшему зеркалу и несколько секунд рассматривает собственное отражение. Да, видок и впрямь отвратный: лицо как-то болезненно посерело, кожа стала сухой и теперь неприятно шелушилась местами, щёки впали, капилляры полопались, под глазами залегли такие синяки, что по площади, наверное, могут сравниться с Ватиканом. Видимо, даже у монстров есть свой предел.       Похлопав себя по щекам, Ёсан выходит. Однако свет нигде кроме коридора не выключает. И хотя опасная сонливость уже обступила его со всех сторон, он старается удерживать сознание в ясности. Этому обманчивому чувству усталости, накрывающему с головой, нельзя поддаваться. Всё происходящее с ним сейчас — не естественная слабость от истощения, а результат его подлых уловок.       — Даже не думай провести меня, — бормочет в пустоту Кан.       Он хочет включить телевизор, чтобы фоновый шум помешал ему сдаться. Но успевает только вслепую нашарить пульт на прикроватной тумбе, потому что веки под необъяснимой тяжестью уже закрылись. А когда резко распахивает глаза, оказывается совсем не в номере мотеля.       Ёсан ничего и никого не видит. В этом непроглядном тумане теперь даже его не видно.       — Неужели ты и вправду думал, что, отказавшись от сна, сможешь меня переиграть? — издевательская насмешка тянется сзади, над самым ухом, горячим шёпотом. — Забавно, ведь ты сдался так легко. Неужто не мог дождаться нашей встречи, Ёсан-и?       — Что за чушь? — низко рычит Ёсан и стремительно разворачивается.       Он ожидал, что столкнётся с ним и наконец заглянет в демонические глаза. Вот только не мог предвидеть, что инкуб подойдёт вплотную. От того, как близко они оказались друг к другу, парень инстинктивно делает шаг назад, но слишком неуверенный из-за окружающей их темноты. Споткнувшись о собственную ногу, почти падает, но чужие руки вовремя смыкаются вокруг талии.       — Я знаю, что тебе меня не хватало, — почувствовав его крепкую хватку, Кан хочет извернуться и вырваться поскорее, но силы между ними определённо неравные: насытившийся целой деревней инкуб и истощённый спасением людей от кошмаров пульгасари — за таким унылым боем даже смотреть было бы неинтересно. — Мы ведь та-а-ак давно не виделись. Века два, да? Или больше? Впрочем, не суть, ведь теперь можешь любоваться мной в открытую… — Сан наклоняется к нему непозволительно близко, — ещё чуть-чуть и их носы соприкоснутся — чтобы потом выдохнуть так сладко-сладко в самые губы: — Больше нет нужды подглядывать за мной в чужих снах.       — Я не подглядывал, — Ёсан чувствует, как кровь приливает к щекам, ведь он всё-таки… подглядывал. Не в том смысле, конечно, как ему это сейчас преподнёс инкуб, но суть в общем-то верная.       — Врунишка.       — Не вру я! И вообще… поставь меня уже наконец.       — Ты так холоден со мной…       — Зачем ты здесь? — напускное равнодушие, с которым Кан задаёт этот вопрос, на деле не более, чем бравада. Абсолютно бессмысленная, учитывая, с кем он сейчас разговаривает.       Сан знает его как облупленного: повадки, привычки, что лучше сказать, чтобы застать врасплох или сделать послушным. Или где лучше коснуться, чтобы полностью подчинить. Он, блять, в курсе всех его слабых и чувствительных мест. За то недолгое время, что они успели провести вместе, инкуб изучил его вдоль и поперёк, и всё ещё умело этим пользуется.       — Ты же знаешь ответ, так зачем спрашиваешь, — Сан улыбается до болезненного знакомо: соблазнительно, по-кошачьи, слишком притягательно, чтобы не поддаться. — Или тебе просто хочется услышать это от меня лично? Так уж и быть… Я скучал.       — Бред, — фыркает Ёсан, отводя взгляд в сторону и скрещивая на груди руки.       Инкубы не умеют скучать. Они вообще ничего кроме желания — тёмного, извращённого и похотливого — не чувствуют. Уж кому, как не Кан Ёсану, знать об этом. Всё-таки он провёл с этим демоном столько времени, что и сам успел узнать его ближе, чем кто-либо.       Монстр, питающийся кошмарами, и демон, который нередко становится их виновником. Когда-то им было выгодно сосуществовать бок о бок: Сан проникал в чужие сны, совращал своих жертв и очень часто до такой степени, что бедняжки потом попросту не могли заснуть. Что уж он с ними там вытворял, Ёсан никогда не стремился узнать, но, избавляя бедолаг от последствий встречи с демоном сладострастных утех, он мог черпать жизненную силу из их плохих снов. Людские кошмары неприятны на вкус, но наравне с любыми другими снами необходимы для выживания пульгасари. Такая вот у них была созависимая связь… пока Ёсан не понял, что зависим был только он один.       — Не веришь мне? — Сан обиженно надувает губы.       Актёрище, — думает Ёсан. И не успевает повернуть голову обратно в сторону демона, как тот с глухим хлопком растворяется в клубах тёмного дыма.       — Или хочешь убедить в этом себя? — а появившись прямо позади Кана, кладёт голову тому на плечо, обвивает руками и сцепляет пальцы в замок у него на животе.       Он тянет Ёсана за собой, назад, и, кажется, что они сейчас повалятся на землю, но вместо этого лишь падают на диванные подушки. Ну конечно, ведь всё здесь — во власти грёбаного Чхве Сана. Он строит окружающее пространство, забавляется с обстановкой и играет с жертвой.       Прикосновение чужих губ к коже не отрезвляет, только глубже утягивает в пучину обольщения. Сан прокладывает дорожку лёгких, почти невесомых поцелуев вверх по шее, мажет по скуле и, перейдя к уху, дразняще кусает за мочку. Он по-хозяйски шарит руками вдоль тела: скользит по бицепсам, оглаживает предплечья, сжимает талию, спускается к бёдрам и накрывает одной рукой пах, после чего — очевидно довольный — приглушённо усмехается и чуть сильнее стискивает постепенно крепчающий стояк.       — Можешь отнекиваться сколько угодно, вот только реакция твоего тела говорит куда честнее слов, — Чхве прав, и Ёсан ненавидит это в нём больше всего. — И дело даже не в том, что я инкуб, ведь это твой сон, Ёсан-и.       В этом он тоже, чёрт возьми, прав.       Сан ныряет рукой за кромку штанов, и Кан не может сдержать сиплого вздоха от того, как чужие ловкие пальцы тут же нещадно начинают играться с его выдержкой. Чхве одной рукой гладит его за кончик хвоста, пока второй проводит по всей длине, смыкает пальцы кольцом у основания и давит большим пальцем на головку, выбивая не только влажное хлюпанье естественной смазки, но и сдавленные стоны. Хотя Ёсану кажется, что он едва ли не хнычет. Жалко. Будто бы сдаваясь чужому напору. Так нельзя. Нужно взять себя в руки и… Нужно…       — Не нужно сдерживаться здесь, со мной, — его шёпот проникает в самую суть, касается лёгких, путает мысли и мешает дышать. — Там, в реальности, ты куда более честный. Ох, Ёсан-и, ты бы знал, как красив, когда спишь и видишь свои влажные сны обо мне, — его слова непроизвольно рисуют перед глазами развратные образы. — Такой искренний, румяный и мокрый… А твои стоны… Я могу часами любоваться тобой, правда…       Сан не врёт. Для него нет ничего более возбуждающего, чем лежащий на кровати и отдающися ночным фантазиям Ёсан. Смотря на него — такого беззащитного и уязвимого, совсем уж естественного и открытого на эмоции, невозможно не заводиться. Особенно сейчас, когда мокрые после душа волосы липнут ко взмокшему лбу, а всё тело блестит не то от пота, не то от ещё не высохшей воды. Когда он стонет неприкрыто, губу закусывает и бормочет словно зачарованный: «Сан. Сан. Сан!» Или когда он рукой по наитию лезет себе под полотенце, уже с трудом держащееся на бёдрах, и Чхве видит только очертания чужой ладони, играющей с членом. Кан Ёсан бесконечно восхитителен в своём желании чувствовать его, Сана, в себе. Но он ещё более великолепен, когда подсознательно показывает это желание во сне. И инкубу стоит немалых усилий не присунуть ему прямо там — в дешманском номере мотеля с картонными стенами. Даже не из-за того, что его симпатичный дружок-шаман может проснуться и подорваться, услышав их. Вовсе нет. Просто Сан мечтает получить разрешение. Именно от него.       — Сан-а, пожалуйста, — захлебываясь очередным стоном, уже куда более громким, просит Ёсан. Нет, он прямо-таки умоляет. Здесь или в реальности — уже непонятно, потому что граница окончателно размывается от возбуждения, которым пропитался даже воздух вокруг них.       Сану не нравится думать, что он кого-то «совращает». Ладно, не кого угодно, а именно Ёсана. Обольщает — да. А обольщение, как известно, часто стоит в паре с таким словом, как «искусство», и Чхве, чего уж греха таить, считает, что овладел этим искусством на мастерском уровне. Он знает, что хорош в доставлении удовольствия: в этом его природа. Но одной только природы недостаточно, ведь любые навыки необходимо оттачивать. Так что, спасибо всем десяти великим судьям подземного мира, за то, что у него было слишком много времени, чтобы довести свои навыки до идеала. Ведь теперь он может показать их во всей красе Ёсану.       Но Ёсан не просто очередная жертва его жажды. Он гораздо больше, он куда глубже. С Ёсаном всё ощущается в разы сильнее и чувственнее. Например, как сейчас, когда этот невыносимый пульгасари дрожит в его руках, млеет, тонет, опускаясь на самое дно.       — Признайся, что тоже скучал по мне, Ёсан-и, — шепчет Сан и замедляет движения рукой.       Хочется, очень хочется продолжить. Зайти дальше. Подарить ему это невероятное наслаждение. Оставить на нём свой след и оттрахать уже наконец до севшего голоса.       Но Сан лишь наблюдает за тем, как он распадается на осколки там — на дешёвой, отвратительно скрипящей кровати. Вынырнув из чужого сна, следит за каждым движением пульгасари.       Ёсан мечется, изнывает. Взмокший и взмыленный, со спутанными волосами, подмахивающий бёдрами собственной руке и закусывающий губу. Он дышит так рвано и сбивчиво, уже совсем себя не контролирует. И Сану это нравится до невозможности. Теперь он понимает, что может довести его до пика даже без проникновения. Хватит лишь маленькой шальной фантазии, чтобы увидеть, каким прекрасным в своей страсти Кан Ёсан может быть.       Ему только смелости не хватает, чтобы быть честным и признать, что он хочет Сана. Вместо этого сопротивляется до победного и острит, раздражается, но его несговорчивость лишь распаляет.       — А-ах, да сколько можно… Настоящая пытка, ты просто откровенно издеваешься, да? — шумно и часто дыша, сипло выдыхает Ёсан. Он жмурится, впивается пальцами в бедро Чхве и так беззастенчиво притирается задом к его стояку, что Сану едва ли не сносит крышу.       Демоны великие, он же наверняка сжался бы сейчас так узко и тесно вокруг его члена, если бы инкуб себя не сдерживал…       — Я могу прекратить, — почти рычит Сан, уже с трудом совладая с собой. — Тебе просто нужно сказать это. Вслух. И я больше не буду мучать тебя.       Потому что собираюсь сделать гораздо приятнее…       — Не дождёшся…       — Тогда, — второй рукой Чхве тянется к его щеке, заставляет повернуть голову, чтобы очередной стон заткнуть настойчивым, влажным и грубым поцелуем. И затем, только почувствовав, как его напору постепенно начинают поддаваться, отстраняется. — Страдай.       Ёсан подрывается на кровати как от кошмара. Сердце стучит так, что его биение перебивает стоящий в ушах звон. Он не слышит собственного дыхания, но по тому, как жадно хватает ртом воздух понимает, что всё это время будто бы задыхался. Оглядывается. Взгляд его бешено скачет, особо ни на чём не задерживаясь, но в то же время пытаясь выцепить главное: пусто. В проеме коридора. И в самой спальне. Даже в ванной не слышно ничего кроме гудения вытяжки и жужжания лампочек. Никаких следов чужого присутствия.       Зато сам Ёсан наследил знатно.       Он замечает устроенный беспорядок, как только несвойственная ему взбудораженность пошла на убыль и позволила ему выдохнуть. Долго и протяжно. Чтобы успокоиться и взять себя в руки.       Немного расслабившись, пульгасари отпускает простынь, которую всё это время почти что до хруста стискивал между пальцами. И, глянув на всё ещё немного трясущуюся ладонь — липкую и блестящую от собственного семени, с обречённым стоном падает на спину.       — Я теперь точно заснуть не смогу… — бормочет он, борясь с желанием перевернуться на живот и стыдливо уткнуться лицом в подушку. Ну или придушить себя ею, потому что от накрывшего смущения хочется умереть.       — А мне кажется, что тебе более, чем понравилось, — насмешливо раздаётся где-то сбоку. — Так крепко спал сегодня ночью, я тебя еле разбудил.