Vanadium Iodine Oxygen Lithium Et

      Лаборатория в фургоне гудит ровным, техническим гулом. На время, пока конфликт в семье Уолтера не утихнет, они решили варить в старом добром Fleetwood Bounder. Воздух тяжелый, спертый, пахнет химикатами и потом. Уолтер, в респираторе, похожий на странного, сосредоточенного жука, колдует над стеклянной посудой. Его движения точны и экономны, как у хирурга. Рядом, на шатком табурете, сидит Джесси. Он уже снял респиратор, его лицо блестит от пота, а глаза красные и уставшие. Он крутит в руках пустую банку из-под газировки, мусоля языком во рту. Джесси молчит уже минут десять, что для него редкость. Уолт, кажется, не замечает ничего, кроме своего сине-фиолетового варева в колбе.       Наконец, Джесси не выдерживает.       – Чувак... это был пиздец. Просто полный абзац. Я не про работу. Работа – ништяк. Я про это... ну, про Вайолет.       – Вайолет? Что с ней? – Уолт поднял глаза от горелки, и его взгляд поверх очков стал холодным, вопросительным.       – Ты че, не слышал? – Джесси резко выпрямился на шатком табурете. – Твой дом – это же эпицентр драмы какой-то! Она орала так, что, блин, у соседей, наверное, окна лопались. Я думал, у неё там припадок или типа того.       – Вайолет всегда была эмоциональной, – Уолт снял перчатки и аккуратно положил их на край стола, лицо его не выражало особого беспокойства, лишь легкую досаду от того, что его отвлекли. – Это пройдет.       – Пройдет? – Джесси вскочил с табурета, и тот жалобно скрипнул. – Чувак, это был не просто так. Это был «Хэнк-достал-человека» возраст! Ты видел вообще его рожу? Он даже при моем допросе такой весь из себя «Свидетель Иеговы» с бейджем, и долбил меня во все дыры. А с ней? «Кто такой Джесси? Помнишь ли ты его».       – Во-первых, успокойся, – Уолт посмотрел на Джесси с едва заметным раздражением, его губы поджались в тонкую линию. – Во-вторых, Хэнк – её дядя. Он имеет право интересоваться жизнью племянницы. Это называется «семья», Джесси. Возможно, тебе это понятие незнакомо. И между прочим, он агент Управления по борьбе с наркотиками. А ты, Джесси, уже фигурировал в его деле как подозреваемый по варке метамфетамина. Как ты думаешь, о чем он подумает, увидев тебя, ошивающегося около дома своей племянницы, когда ты решил «тихонечко» проскользнуть и узнать как обстоят дела с оборудованием! Это хорошо, что ты не додумался войти в дом, иначе семейным допросом не обошлось бы.       – О, да ладно! – Джесси закатил глаза и драматично провел рукой по лицу. – Семья! Он не «интересовался», он допрашивал её! Как будто она что-то украла в магазине!       Джесси снова срывается с места, мечется по фургону, задевая плечом стеллажи с посудой. Колбы жалобно позвякивают.       – Она плакала, мистер Уайт. Так сильно, что я еле слова разбирал. Она говорила: «Я не могу так, я не хочу больше врать, я не хочу бояться, я хочу, чтобы все было как раньше!»       Уолтер закрывает глаза. Всего на секунду. Когда он открывает их, в них плещется что-то темное, что Джесси не может опознать. Страх? Ярость? И то, и другое? Голос Джесси ломается. Он останавливается, сжимая кулаки так, что костяшки белеют.       – А потом… потом она закричала. Прямо в трубку. Так, что у меня ухо заложило. Она кричала: «Я ненавижу его! Ненавижу Хэнка! Ненавижу, что он заставляет меня врать! Ненавижу, что я должна притворяться!»       Уолтер отворачивается к стене. Его плечи поднимаются и опускаются – он делает глубокий вдох. Рука, лежащая на столе, заметно дрожит. Впервые за долгое время Джесси видит, как Уолтер Уайт теряет контроль над собой. Всего на миг. Но этого достаточно.       – И в конце… чувак, в конце я услышал такой звук… – Джесси зажмуривается, будто пытаясь выкинуть это из головы. – Грохот. Громкий, резкий. А потом тишина. И гудки.       Он открывает глаза и смотрит на Уолтера в упор.       – Мне кажется, она швырнула телефон об стену. Я перезванивал – абонент недоступен. Она сломала телефон, йо!       Уолтер резко разворачивается. Джесси делает шаг назад – таким злым он его не видел никогда. Но злость эта не на Джесси. Она направлена куда-то вовне, на невидимого врага, на Хэнка, на обстоятельства, на самого себя.       – Мистер Уайт… – Джесси делает шаг вперед, сам не зная, что собирается сказать или сделать. Может, просто коснуться плеча, чтобы тот понял – он не один.       – Не надо, – Уолтер выставляет руку, останавливая его. Голос звучит глухо, будто издалека. – Не надо. Я в порядке.       Но он не в порядке. Это видно по тому, как он опирается на стол обеими руками, будто ноги не держат. По тому, как тяжело вздымается грудь. По тому, что на глазах – нет, не слезы, Уолтер Уайт не позволяет себе плакать, – но что-то, очень на них похожее. Блеск. Влага, которую он яростно смаргивает.       – Это я во всем виноват, – тихо говорит Уолтер, не поднимая глаз. – Я втянул ее. Я решил, что она справится. Что моя дочь – достаточно сильная, чтобы нести этот груз. Я… ошибся.       Джесси замирает. Уолтер Уайт признает ошибку? Добровольно?       – Чувак, ты не… – начинает Джесси.       – Заткнись, – перебивает Уолтер, но без злости. Устало. Бесконечно устало. – Просто заткнись на минуту.       Он стоит так, опираясь на стол, с опущенной головой, и Джесси видит, как мелко подрагивают его плечи. Всего несколько секунд. Потом Уолтер выпрямляется. Проводит рукой по лицу еще раз. Собирает себя по кускам.       Уолтер медленно снимает перчатки. Кладёт их на стол. Смотрит куда-то в стену, сквозь неё, сквозь фургон, сквозь ночь – туда, где его дочь сейчас, возможно, сидит в темноте с разбитыми костяшками и пустотой в голове.       – Я поеду, – говорит он наконец. Голос звучит глухо, но в нем появляются знакомые командирские нотки. – Один. Ты остаёшься здесь. Приводи себя в порядок и следи за установкой.       – Но, мистер Уайт...       – Никаких "но", Джесси. – Уолтер надевает пальто, движения резкие, рваные, но уже уверенные. – Ты прав в одном: твоё появление там только усугубит ситуацию. Хэнк мог оставить наблюдателей. Соседи могли слышать крики. Если тебя увидят входящим к ней посреди ночи...       Он не договаривает. Джесси понимает.       – А если она... если с ней правда плохо? – голос Джесси дрожит.       Уолтер задерживается у двери. Поворачивается. На одно мгновение Джесси снова видит в его лице не Хайзенберга, не учителя, не партнёра по бизнесу. Он видит отца. Испуганного, смертельно испуганного отца, который изо всех сил пытается сохранить маску спокойствия. Но теперь к этому страху примешивается что-то еще. Решимость. Опасная, пугающая решимость человека, которому терять нечего.       – Тогда я сделаю то, что должен, – тихо говорит Уолтер. – Как всегда.       Дверь захлопывается, оставляя Джесси одного в гудящей лаборатории.       Джесси замер. Он смотрел на Уолта, и до него медленно начало доходить.

***

      Дом погружен в тишину. Скрип половиц под ногами Уолтера кажется оглушительным в этом безмолвии. Он стоит в дверном проеме комнаты Вайолет, вслушиваясь в редкие всхлипывания, доносящиеся из-за прикрытой двери. Свет от телевизора в гостиной выхватывает из темноты его осунувшееся лицо с глубокими тенями под глазами.       Уолтер отворачивается и медленно бредет на кухню. Открывает холодильник, смотрит внутрь невидящим взглядом, захлопывает. Садится за стол. В голове – калейдоскоп образов: красное, заплаканное лицо дочери, ее дрожащие губы, когда она пыталась объяснить, что наврала Хэнку; спина Джесси, сгорбившегося над посудой в лаборатории; и лицо Хэнка – внимательное, цепкое, с прищуром опытного хищника.       «Она ломается. Она трещит по швам».       Мысль бьет наотмашь. Уолтер сжимает переносицу пальцами, пытаясь сосредоточиться. Хэнк – не просто родственник. Хэнк м агент DEA. Хэнк – угроза. И сейчас эта угроза использует самое уязвимое место – Вайолет. Ее эмоции. Ее страх. Ее неспособность контролировать себя.       – Эмоции – это роскошь, – шепчет Уолтер в пустоту кухни. – Роскошь, которую мы не можем себе позволить.       Он встает и начинает ходить по кухне кругами, как зверь в клетке. Руки сами собой складываются в замок за спиной – привычная поза учителя, читающего лекцию. Только сейчас он учит сам себя.       – Хэнк будет давить. Он будет возвращаться к этой теме снова и снова. Он будет искать несостыковки, смотреть на реакцию, ловить на противоречиях. – Уолтер останавливается у окна, глядя в темноту. – Вайолет не справится, если оставить все как есть. Значит, нужно ее научить. Выковать из нее... союзника. Холодного. Расчетливого. Непробиваемого.       Он вспоминает, как сам годами выстраивал стены вокруг себя. Как прятал разочарование, гнев, боль за маской образцового семьянина. Как научился лгать жене глядя в глаза. Вайолет – его дочь. В ней есть его гены. Его способность к адаптации.       – Нужно превратить ее слабость в силу, – рассуждает он вслух, расхаживая по кухне. – Ее страх – в осторожность. Ее любовь ко мне – в преданность делу. Она должна понять: мы не просто семья. Мы – экипаж тонущего корабля. И если один начнет паниковать – утонут все.       Уолтер садится за стол, берет листок бумаги и начинает что-то писать. План. Система. Он всегда верил в системы.       1. Контроль эмоций. Вайолет должна научиться распознавать свои чувства и подавлять их в присутствии Хэнка. Дыхательные упражнения. Отвлечение внимания. Заранее заготовленные фразы.       2. Легенда. Мы проработаем каждую деталь. Где я был, что делал. Никаких "я не знаю". Только четкие, скучные, обыденные ответы.       3. Холодность. Хэнк питается реакциями. Если Вайолет будет отвечать монотонно, без эмоций, как нашкодивший ребенок, которому все равно – он потеряет интерес. Ему нужна драма. Мы не дадим ему драму.       4. Перенаправление. Если Хэнк слишком наседает – Вайолет должна переводить разговор на него. Спрашивать о его работе, о Мари, о скучных вещах. Лучшая защита — нападение. Скучное, бытовое нападение.       Уолтер откладывает ручку и смотрит на исписанный лист. Этого недостаточно. Нужно больше. Нужно, чтобы Вайолет поняла: ставки выше, чем она думает. Он встает и снова подходит к комнате дочери. Тишина. Заснула. Уолтер осторожно приоткрывает дверь. Лунный свет падает на кровать, на разметавшиеся по подушке волосы, на осунувшееся во сне лицо.       – Прости меня, – шепчет он едва слышно. – Я втянул тебя в это. Но назад дороги нет. Только вперед. И я сделаю тебя сильной. Я сделаю тебя неуязвимой. Обещаю.       Он закрывает дверь и возвращается на кухню. Достает телефон. Смотрит на экран, раздумывая. Потом набирает сообщение Джесси:

Завтра встреча в лаборатории на час раньше. Нужно обсудить стратегию. Вайолет требует внимания.

      Отправляет. Кладет телефон экраном вниз.       – Хэнк Шрейдер, – произносит вслух, глядя в темноту за окном. – Ты даже не представляешь, с кем решил играть.       Голос звучит ниже обычного. Спокойнее. Холоднее. В нем нет ни капли той усталой обреченности, с которой Уолтер всего несколько минут назад стоял в дверях комнаты дочери. Нет следов отцовского надлома, когда он шептал ей вслед обещания, которые сам до конца не понимал, как выполнит.       Этот голос принадлежит кому-то другому.       Уолтер медленно опускает подбородок, глядя на свое отражение в темном оконном стекле. Свет с кухни падает так, что глаза превращаются в два черных провала. Четкие тени заостряют скулы, делают лицо старше, жестче, неузнаваемее. Уголки губ дергаются в намеке на улыбку.       – Ты думаешь, что копаешь под мелкого дилера, – продолжает он тем же ровным, вкрадчивым тоном. – Ты думаешь, что защищаешь племянницу от плохого влияния. Ты даже не понимаешь, что Вайолет – это просто фигура на доске. Моя фигура.       Он отрывает взгляд от отражения и смотрит прямо в ночь, будто видит сквозь нее дом Хэнка, будто чувствует, как тот спит спокойным сном человека, уверенного в своей правоте.       – Ты решил играть в шахматы, Хэнк. Только забыл спросить, какую партию мы разыгрываем. И кто на самом деле сидит по ту сторону доски.       Уолтер – нет, уже не Уолтер – делает глоток остывшего кофе, не морщась от горечи. Рука не дрожит. Пульс ровный. Мысли кристально чисты.       – Ты будешь давить на Вайолет, – шепотом, почти ласково. – Будешь искать слабину. Будешь думать, что используешь ее, чтобы добраться до истины. Но знаешь что, Хэнк?       Он наклоняется ближе к стеклу, и отражение вырастает, заполняя собой всю темноту.       – Я сделаю из нее камень. Я выжгу всю эту детскую наивность, всю эту дрожь в голосе. Я научу ее смотреть в глаза лжи так же спокойно, как я смотрю на тебя сейчас. И когда ты в следующий раз придешь к ней с вопросами – ты увидишь не испуганную девчонку. Ты увидишь мою кровь. Мою выдержку. Мою сталь.       Тишина в ответ. Только стрекочут сверчки за окном.       Хайзенберг отворачивается от стекла и его лицо снова становится просто лицом усталого учителя химии, который забыл выключить свет на кухне. Но в походке, когда он идет к лестнице, появляется что-то новое. Что-то, чего не было час назад.       Уверенность хищника, который только что определил границы своей территории.