Цена справедливости

      В заброшенном здании на окраине города стоял запах застарелой сырости, плесени и годами скапливающейся пыли. Смрад сладковатой гнили отсыревшей проводки будто въелся в бетонные стены бывшего заводского цеха, горький осадок от табака казался удушливым, а острые химические пары от перегретых транзисторов чередили в горле. Где-то в темноте, в самом дальнем углу помещения, мерно капала вода в проржавевшей раковине, разбивая тишину на равные промежутки времени. Кап. Кап. Кап. Словно секундомер, отсчитывающий последние минуты до неизбежного.       Единственными источниками света здесь служили только одинокая настольная лампа и семь мониторов, громоздившихся полукругом на составленных вплотную ржавых стеллажах и шатких столах. Голубовато-зеленое свечение от них озаряло красивое, но уставшее бледное лицо с острыми скулами и растрепанными черными волосами, спадающими влажными прядями на лоб и глаза.       Минхо сидел в собранном из разных частей офисном кресле, вжавшись спиной в продавленную спинку, и смотрел, как по нескольким экранам плывут бесконечные строки кода. Зрачки его отражали мельтешащие цифры, делая взгляд стеклянным, будто вовсе отсутствующим. Если ему удастся в очередной раз взломать сервер Банка Кореи, десятки детских приютов получат спонсорскую помощь от самых богатых представителей страны и снова не будут нуждаться в финансах в ближайшие несколько лет.       Лишь вступив во взрослую жизнь, Минхо быстро осознал, что справедливость не всегда идет рука об руку с законом, и понял, как устроен этот мир. Чем человек был богаче, тем его действия оставались безнаказаннее. На третьем курсе университета, вступив в волонтерскую группу помощи детским домам, он впервые столкнулся с этим противоречием.       Когда денежные средства на лечение одного из воспитанников приюта, по воле судьбы попавшего под машину крупного бизнесмена, жертвовали обычные люди, и сами едва сводящие концы с концами, конгломераты и политики оставались безучастными. А сам виновник аварии, севший за руль в нетрезвом состоянии, был оправдан, несмотря на очевидные доказательства его вины.       Это выходило за все рамки морали и любых, даже самых базовых представлений о справедливости. Будто те, кто имел состояние, имел не только огромную власть, но и постоянно находился под защитой закона. А что же это за закон, если он закрывал глаза на подобные нарушения?       Знание изученных за время обучения в университете особенностей банковской сетевой защиты и высокие способности к программированию подтолкнули Минхо на крайние меры. Тогда он впервые сам нарушил закон, сумев всего за несколько часов взломать сервер одного из мелких банков, служивших офшором для вывода «грязных» денег.       На счет детского дома в тот же день поступила весомая сумма, которой хватило не только на лечение двенадцатилетнего мальчишки, чтобы снова поставить его на ноги, но и на содержание самого специализированного учреждения, и на нужды его воспитанников. Конечно, на Минхо было заведено уголовное дело, но пока его личность не была установлена, он и вовсе не переживал из-за этого.       Вера в собственную правоту казалась единственным якорем, который держал Минхо на плаву. Эта вера стала его светом и смыслом жизни. Он не чувствовал себя преступником. Он видел себя посланником справедливости. Понимал, что с его способностями сможет нести добро тем, кому оно было необходимо в первую очередь. Ему не нужны были чужие деньги, но они были нужны другим — лицам, кто был незащищен никакими структурами, кто не был никому нужен, а жизнь их не ценилась государством ни в одну вону.       Конечно, Минхо все рассказал своему самому близкому человеку — не просто другу, а возлюбленному. Тогда этот человек учился в полицейской академии и уже имел хорошие связи в структурах. Вместе они могли сделать многое, оставаясь в тени и отводя глаза закона в отличную от себя сторону. Но тот, несущий в себе истинную веру в шаткую справедливость закона, отказался.       Человек, ставший со временем единственным, из-за кого сердце билось чаще, был готов закрыть глаза на этот единичный случай, если Минхо пообещает больше не совершать подобных правонарушений. Он обещал ему помочь — в поддержке или в защите, если его все-таки найдут. Но единственное, что сделал тогда Минхо, — взял чужой телефон всего на пару минут, прежде чем исчезнуть, словно его никогда не существовало. А потом ушел из привычной жизни, не оглядываясь, оставив позади все — родной дом, семью, университет. Все, кроме этого самого человека. Хёнджина.       Именно поэтому на одном из мониторов, крайнем слева, картинка сейчас была иной. На нём пульсировала алая точка на карте города, приближаясь к заводскому зданию медленно, но неумолимо.       Беглым взглядом Минхо обвел свое логово на предмет ущербности положения. Банки из-под энергетиков выстроились в армию жестяных солдатиков у ножки центрального стола. Пепельница, доверху наполненная окурками, уже давно не вмещала новый пепел, и тот серой пылью покрывал столешницу. На спинке стула висела старая толстовка с протертыми локтями и остатком некогда яркого принта на груди — одна из тех немногих вещей на смену, которые он успел взять с собой, уходя в бега три года назад. Посреди помещения стоял старый, местами прохудившийся до поролона диван со сбившейся комками подушкой, застеленный застиранным до блеклости постельным бельём. А около дивана примостился заваленный контейнерами для еды из ближайшей доставки круглый стол, одна из ножек у которого была заменена простой металлической балкой.       Для гостей это место явно не подходило, но Минхо оно вполне устраивало для существования. Для базовых потребностей здесь были и старая заводская душевая, из которой он не так давно вернулся, и общий туалет. В одном из помещений располагалась большая металлическая емкость, скорее всего ранее служившая для транспортировки деталей, а сейчас — для стирки. Электричество тоже было, но Минхо оно требовалось только для подключения оборудования, чтобы не раскрывать свое местоположение горящим в помещениях светом. Конечно, цех заброшенного завода ни в каком виде не походил на пятизвёздочный отель, но для такого, как Минхо, стал прекрасным укрытием.       Где-то в глубине души Минхо знал, что это случится сегодня, именно в день его рождения. Ждал этой встречи с Хёнджином все прошедшие годы, каждый вечер вглядываясь в красную точку на карте и представляя, что могло происходить в этот момент. Возможно, Хёнджин просто ходил по городу или опрашивал свидетелей, злился в кабинете начальника или пил кофе — как всегда черный и без сахара. Воображал, как Хёнджин просыпается по утрам — слегка помятый, уставший после дежурств. Или как вспоминал Минхо — с разочарованием или толикой бывшей нежности.       Минхо был прекрасно осведомлен, что Хёнджин сам лично взялся за дело о поиске безликого, таинственного хакера, творящего беззаконие под маской благодетели. Потому что только он знал, кого нужно искать. Все эти годы Минхо постоянно гадал, погаснет ли когда-нибудь точка на радаре, если Хёнджин обнаружит программу слежения в телефоне, или же превратится из пикселя в живого человека за спиной, пусть и с пистолетом в руках.       И этот момент наконец-таки настал.       Быстро кинув взгляд на открытую в свое логово дверь, Минхо прикинул, сколько у него еще осталось времени, а после ввел новые данные для взлома банковских счетов. Пусть в этот раз «пожертвуют» на благотворительность те, кто слишком долго выглядел чистым перед народом и славился обещаниями в поддержке малоимущих, которые не стремился выполнять. Ведь только Минхо знал о всех крупных траншах, не имеющих отношение к основной деятельности политиков, о которых точно было осведомлено государство, но закрывало на это глаза.       Минуты тянулись долго и вязко, словно время намеренно замедлило свой ход, оттягивая неизбежное. Вот красная точка оказалась на входе в здание, и Минхо тяжело вздохнул, всматриваясь в символы на экранах — ещё немного, и взлом будет завершен. Вот точка преодолела первый поворот и сразу же второй. Скользнула по узкому коридору и свернула на третьем, на удивление сразу в нужном направлении. Вот и настал момент истины.       Шаги Хёнджина были почти бесшумными — выучка сотрудника полиции давала о себе знать. Но это богом забытое место не могло полностью скрыть чье-то присутствие. Стоило мелкому камню хрустнуть под подошвой ботинка, Минхо на мгновение прикрыл глаза, втягивая носом воздух. Сквозь привычное амбре заброшенного здания он уловил едва различимый, но до боли знакомый аромат — свежий, с лёгкими нотками цитруса и древесного мускуса. Запах геля для душа, которым Хёнджин пользовался еще в школе и который остался в памяти с семнадцати лет, смешанный с ароматом дождя, скошенной травы и их первой сигареты на двоих, тайком выкуренной за гаражами.       Хёнджин вошел в круг блеклого света бесшумной тенью, направляя пистолет точно в спину Минхо — в точку между лопаток, куда отлично научился стрелять, представляя на мишени давно знакомое лицо. Двигаясь медленно, не сводя прицела, он бегло фиксировал взглядом каждую деталь: горы пустых кофейных стаканчиков у компьютеров; старый диван; склад никому не нужной, безнадежно поломанной мебели; строительный мусор и пара заброшенных станков. И наконец наткнулся на самого Минхо. Тот, кто когда-то казался самым идеальным во влюбленных глазах, теперь сидел ссутулившись перед составленными вместе старыми столами.       Череда воспоминаний пронеслась перед глазами за долю секунды. Та самая улыбка, счастливая, до лучистых морщинок, когда они вместе встречали на крыше рассвет. Губы, что касались в поцелуе под шум летнего дождя. Руки, что сжимались в страхе разлуки в день выпускного, когда оба понимали, что их дороги расходятся.       Минхо тихо хмыкнул и нажал пару кнопок на клавиатуре.       На всех экранах одновременно открылось видео с разных ракурсов, а за спиной послышался ошеломленный вздох. Вмонтированные в стенах камеры слежения, с трудом различимые в заброшенном здании, зафиксировали каждый шаг Хёнджина по направлению к нужному коридору.       На одном мониторе рябил помехами крупный план. Наблюдательные, но слегка испуганные глаза, сведенные брови и напряженная челюсть выдавали нервозность приближающегося.       На другом демонстрировалось крепкое, поджарое тело в полицейской форме, сверху которой была накинута обычная кожанка, идущее по темному коридору с зажатым в ладони пистолетом.       На третьем — задний план, переключающийся между камерами-датчиками движения.       Минхо знал каждую секунду его приближения, наблюдал за ним, как за пауком в банке, но не попытался сдвинуться с места.       — Ну здравствуй, Хёнджин.       Собственный голос даже самому Минхо показался низким и хриплым от долгого молчания и сигаретного дыма. Кресло со скрипом развернулось от мониторов. Минхо поднялся, опираясь рукой о шатающийся подлокотник. Мысль, каким ущербным он, должно быть, выглядел, вызвала саркастическую усмешку на его лице. В свете мониторов он наверняка выглядел изможденным и намного старше своих лет. Под глазами уже давно залегли глубокие тени, на щеках все чаще красовалась темная, неровная щетина. Губы потрескались, но глаза…       Глаза смотрели на Хёнджина все с той же нежностью, как тогда, когда они впервые поцеловались под аккомпанемент раскатов грозы. В них была все та же бездна, в которую Хёнджин боялся упасть всю свою сознательную жизнь, но в которой утонул уже давно, сам того не осознавая.       — Не двигайся, — глухо произнес Хёнджин, с трудом доверяя собственным словам. Дуло его пистолета смотрело в грудь Минхо, целясь прямо в сердце, которое билось сейчас так громко, что, казалось, его было слышно во всем цеху.       Минхо не остановился. Он сделал шаг, потом еще один, пока холодный металл не уперся в ткань его старой, растянутой футболки, вминая ее в кожу. Хёнджин почувствовал, как рука, держащая оружие, дрожит мелкой дрожью от напряжения. Лишь бы не совершить ошибку. Лишь бы не совершить…       Во взгляде Минхо жила такая вселенская усталость, что у Хёнджина перехватило дыхание. Они всегда умели читать друг друга без слов. Знали каждую эмоцию, каждое движение бровей, каждую едва заметную мимическую морщинку. Любовь делает людей глупцами, но в то же время создает из них сильнейших, заставляя учиться понимать другого с полужеста. И сейчас Минхо видел в чужих глазах простую истину: Хёнджин не выстрелит. Никогда не смог бы выстрелить даже под угрозой собственной жизни, если на него направили бы сотни такого же оружия. Палец на спусковом крючке лежал мертвым грузом, не способным на движение.       — Ты не сможешь, — одними губами прошептал Минхо, как констатацию факта, который они оба знали с самого начала.       Медленно, глядя прямо в глаза, он поднял руку и накрыл своей ладонью напряженные пальцы Хёнджина, сжимающие рукоять пистолета. Ладонь его была горячей и сухой, на подушечках пальцев ощущались шероховатые мозоли от клавиатуры. Он аккуратно, но настойчиво отвел ствол в сторону, заставляя руку Хёнджина опуститься вниз, к бедру. Теперь пистолет смотрел в бетонную серость пола, а вокруг ненадолго воцарилась тишина. Казалось, что даже капающая вода застыла в воздухе, прежде чем раздался громкий раскат грома за бетонными стенами.       Звук внезапной грозы сработал спусковым механизмом. Всего секунды хватило, чтобы они впились друг в друга с ожесточенным рвением, соединяясь в поцелуе.       Это было похоже на крушение. Настоящий атомный взрыв. Катастрофу, которую они так сильно ждали и боялись. Которую избегали, но все сильнее тянулись навстречу своему падению. Все три года бесконечной разлуки, все те ночи, когда Хёнджин смотрел в потолок и ненавидел себя за то, что до сих пор любит преступника, вся ярость Минхо от несправедливости мира и отчаяние от одиночества выплеснулись в безумном, жадном движении губ.       Минхо целовал его так, словно пытался выпить до дна. Будто хотел вернуться в родной дом, которым и стал для него Хёнджин, после долгих лет одиноких скитаний. Будто это был их последний день на земле, единственный момент, когда еще можно что-то исправить.       Хёнджин вкладывал в поцелуй всю свою ярость и печаль. Будто пытался забрать украденные чувства, время и сердце, но одновременно отдавал всю накопленную душевную боль. Будто хотел прожить заново те счастливые секунды, которые объединяли их в прошлом, и в то же время избавиться от них, оставив их в этом моменте.       Пистолет с глухим стуком упал на бетонный пол, отскочив в сторону и исчезнув в темноте под столом. Руки Хёнджина, которые мгновение назад были готовы потянуться за наручниками, теперь вцепились в плечи Минхо мертвой хваткой, раздирая на нем тонкую футболку и царапая кожу ногтями. Он слышал, как рвется рыхлая ткань, но уже не мог остановиться. Он понимал, что так нельзя. Что делает то, отчего бежал слишком долго, но снова кинулся в этот омут с головой.       Они сдирали друг с друга одежду с какой-то дикой, отчаянной страстью. Путались в пуговицах рубашки Хёнджина, которые в итоге разлетелись в стороны. Сдирали ремень, разрывали застежки. Холодный воздух в цеху касался разгоряченной кожи, вызывая мурашки, смешанные с жаром от взаимных прикосновений. Тоска, разъедавшая их обоих изнутри, затмевала разум, диктуя свои, пока не понятные правила.       Скрипучий диван промялся под весом их тел с угрожающим треском. Облако серой пыли закружилось в свете мониторов, словно снежная крупа, вальсирующая в воздухе. Пружины жалобно взвыли, отдаваясь неровной вибрацией, даря им двоим, возможно, последний шанс на унылое счастье.       Минхо навис над Хёнджином, зацеловывая его скулы, спускаясь все ниже, оставляя влажные дорожки на шее, ключицах и сосках. В каждом его движении горел неутолимый голод, смешанный с нежностью. Страсть, переплетенная с любовью. Похоть, разбавленная высокой духовностью. Он всегда боготворил Хёнджина, но каждый раз заставлял его падать, словно грешного ангела. И сейчас Минхо с жадностью гладил его бока, чувствовал, как под пальцами перекатываются мышцы, а тело под ним вздрагивает от каждого прикосновения.       Длинными стройными ногами Хёнджин обвил его талию, все сильнее прижимая к себе. Казалось, что если закончить всё прямо сейчас, один из них точно не переживет эту ночь, а совместное дыхание превратилось для них в лекарство, способное спасти их обоих.       Минхо скользнул ладонью вниз, обхватил налившийся член Хёнджина и поймал возбужденный стон в поцелуе, вдыхая его в себя. Сладкое, пьянящее чувство воссоединения дурманило мысли, заставляя забыть о том, что они уже давно находятся по разные стороны баррикад.       Пальцы огладили сжимающийся вход. Указательный на пробу толкнулся внутрь, и Хёнджин выгнулся в ответ, уходя от поцелуя, но не от ласкающей его руки. Хотелось испытать все сполна, ощутить удовольствие, приправленное болью и отчаянием.       — Есть смазка? — выдохнул Минхо, переключившись поцелуями на шею.       — В… в куртке, — сбивчиво ответил Хёнджин.       Минхо усмехнулся, ненадолго отстранившись от него, чтобы поднять куртку с пола.       — Это по регламенту? — прыснул он, возвращаясь уже с пакетиком лубриканта. — Или просто знал, зачем идешь ко мне?       — Меньше разговоров, — с укором ответил Хёнджин, сморщив нос. — Давай уже… Не могу больше ждать.       Смазанный палец скользнул в промежность плавно и до конца. Хёнджин всхлипнул, цепляясь за плечи вновь нависшего над ним Минхо, и шире раздвинул ноги.       — Быстрее, — Хёнджин впился в кожу ногтями до боли. Глаза его горели лихорадочным блеском в полумраке. Хотелось почувствовать хоть что-то, что могло бы заглушить тупую, ноющую боль в сердце, что не отпускала его три года. — Просто… сделай это. Минхо, пожалуйста.       Минхо замер всего на секунду, всматриваясь в лицо напротив. В этих родных чертах, в помутненном страстью взгляде, что так часто являлся к нему по ночам, он видел отражение себя: еще мальчишкой, несмелым и неуклюжим в их первый раз; счастливым в самые спокойные дни, когда можно было просто держаться за руки и красть поцелуи; с непомерной тоской в глазах в их последнюю ночь, когда лишь один знал о предстоящей разлуке.       Что могло бы быть с ними сейчас, если бы жизнь сложилась иначе? Были бы они все так же счастливы, как и в тот день, когда признались друг другу в чувствах? Или их все равно развела бы судьба, даже если бы не было тех ошибок прошлого, которые уже никто не в силах исправить?       За первым пальцем последовал второй и сразу же третий. Проскулив от боли, Хёнджин нахмурил лоб, но не сжал ни единой мышцы тела. Всего пару движений хватило, чтобы сладкие стоны разлились по помещению, а желание достигло своего предела. Ждать не было больше ни времени, ни сил.       Ладонью с остатками лубриканта Минхо пару раз провел по члену и резким толчком вошел в Хёнджина. Тот выгнулся дугой, вцепившись ногтями в его спину, закусив губу до крови, чтобы не закричать. В глазах потемнело, а по щеке скатилась слеза — то ли от боли, то ли от облегчения, что это наконец случилось. Пусть и грубо, пусть спонтанно, но именно в этом нуждались они оба. Контроль, который так долго держался в узде, рассыпался в прах.       Частые толчки наполнили цех звуками громких шлепков кожа о кожу, отлетающих звонким эхом от стен. Хёнджин все сильнее жался к Минхо, будто пытался впечатать его в себя, растворяясь в этих ощущениях, слишком быстро приближающих его к грани.       Отстранившись, не слушая разочарованных всхлипов, Минхо быстро развернул Хёнджина на живот и снова вошел в него. Рваными толчками он заполнял податливое нутро, словно боялся не успеть. Словно отведено им было всего несколько минут, и единственное, чего хотелось сейчас, — разорваться на атомы. Почувствовать долгожданное освобождение, лишь бы в это мгновение быть рядом с ним, с тем, кто был единственным смыслом жизни и главным врагом, способным уничтожить другого всего за несколько секунд.       Секс был быстрым и жестким. Каждый толчок Минхо был полон отчаяния, злости на самого себя, на обстоятельства и на то чувство, которое невозможно было вырвать из себя. Он брал свое, возвращал себе украденное время, оставляя на теле Хёнджина укусы и засосы, которые, должно быть, будут сходить неделями. Он отдавал себя, делился своей болью и одиночеством, чтобы освободить в душе больше места для любви.       Диван жалобно скрипел в такт каждому движению. Рваное дыхание смешивалось в единые потоки, когда Минхо прижимался губами к влажной от пота щеке или шее. Пыль все сильнее поднималась в воздух, а с мониторов на них так же бесстрастно смотрели кадры с лицом Хёнджина, запечатлевая этот момент в цифровой вечности.       Хёнджин слышал собственные сдавленные стоны, чувствовал, как под пальцами рвется хлипкая ткань наволочки. Ощущал, как тяжело дышит Минхо над ухом, шепча его имя, словно молитву. Привкус крови во рту от прикушенной в порыве страсти губы смешался со вкусом пота, но это казалось самым сладким, что он когда-либо пробовал в своей жизни. Он зарылся лицом в подушку, вдыхая остаточный запах Минхо — обычного мыла и чистоты, ощущая, как тот заполняет каждую клеточку его тела.       А потом все кончилось так же внезапно, как и началось. Яркая вспышка поглотила их обоих, заставив несколько раз дернуться в судорогах удовольствия. Опустошение накрыло сладкой истомой, расплавляя их тела в единый организм.       Минхо замер, уткнувшись лбом в плечо Хёнджина, пытаясь отдышаться. Его тело дрожало мелкой дрожью, капли пота стекали с его спины на бока под ним, смешиваясь с чужой влагой.       Хёнджин, загнанно дыша, цеплялся за подушку, желая, чтобы вместо нее оказалось тело Минхо.       Они еще долго лежали в обнимку, вплетенные друг в друга на узком диване, накрытые старой простыней, которую Минхо накинул на них сверху. Хёнджин положил голову ему на грудь, слушая, как бешено колотится сердце, не желая успокаиваться, но уже переходя на ровный, глубокий ритм. Рука Минхо машинально перебирала его влажные, растрепанные волосы, то накручивая пряди на палец, то разглаживая их.       Тишину нарушал лишь мерный гул старых компьютеров да тихое попискивание какого-то датчика. Где-то далеко за стеной проехала машина, на секунду осветив фарами запыленное окно под потолком, и свет этот скользнул по их телам, выхватив из темноты переплетенные руки и ноги.       — Я должен тебя арестовать, — севшим голосом тихо прошептал Хёнджин.       Минхо хмыкнул, и этот звук отозвался вибрацией в груди под ухом Хёнджина.       — Ты меня слишком любишь, чтобы сделать это.       Хёнджин приподнялся на локте, заглядывая ему в глаза. В полумраке его лицо казалось осунувшимся, почти призрачным, мокрым от пота и слез, но в глазах горел решительный огонь, который Минхо даже успел позабыть.       — Люблю, — просто сказал Хёнджин, — поэтому и арестую. — Он провел кончиками пальцев по его скуле, очертил линию губ. Голос его дрогнул, но он продолжил, не отводя взгляда: — Лучше ты будешь за решеткой, зато всегда рядом. Я буду знать, что ты в безопасности. Что ты есть. Что ты не окажешься в какой-нибудь подворотне с пулей в голове. А каждую субботу я буду приходить к тебе и просто смотреть сквозь стекло, даже если в полном молчании. И… Может быть… Может быть, это будет честнее, чем то, что было последние три года. Чем эта бесконечная погоня за призраком.       — Ты этого не сделаешь, Хёнджин, — с усмешкой прошептал Минхо. — Это не твоя цель. Если ты арестуешь меня, никогда не простишь себя. Потому что ты такой же, как я. Даже если ты этого пока не осознаешь, со временем это обязательно произойдет. Ты сможешь увидеть, против чего я боролся и в чем было мое предназначение.       — Нет, — с той же решительностью замотал головой Хёнджин. — Я не…       — Да, Джинни, — перебил его Минхо. — Иначе ты давно бы уже назвал мое имя. Ты давно мог дать ориентировку, а меня давно бы поймали. Но ты оправдывал себя. Заставлял верить самого себя, что борешься за закон. На самом деле ты с самого начала боролся за меня, скрывая мою личность. Ты такой же, как я, Хёнджин.       Минхо смотрел на него долго, не моргая. В серых бликах мониторов лицо Хёнджина казалось высеченным из камня, но в глазах блеснула влага, которую тот не пытался скрыть.       Хёнджин ничего не ответил. Он просто лег обратно Минхо на грудь, утыкаясь носом в плечо, вдыхая его родной запах — давно потерянный аромат, который он так долго искал. А потом крепко зажмурился, чувствуя, как по щеке скатывается очередная слеза.       — Что же мне делать? — едва слышно прошептал Хёнджин.       — Сегодня ты просто уйдешь, — ответил Минхо, снова поглаживая его волосы. — Потом можешь дать ориентировку на меня. Скажи, что я угрожал тебе оружием, поэтому ты не смог меня взять. Это здание сегодня сгорит, а я найду новое укрытие. Но если меня поймают еще раз, я больше не буду убегать. Единственное условие, о котором я прошу, — не делай этого сам. Я не хочу, чтобы ты страдал после этого из-за мук совести.       За стенами заброшенного цеха шумел дождем ночной город. На экранах мониторов замигали новые цифры, в хаотичном порядке разворачивались окна с переводами на счета детских домов и благотворительных организаций — новые доказательства того, что справедливость иногда выбирает очень странные пути. Капли дождя барабанили по жестяным козырькам над окнами, создавая монотонный ритм. Где-то вдалеке взвыла сирена, но быстро затихла.       Сейчас ничто постороннее не имело никакого значения. Две родственные души, разлученные на долгие годы, наконец-то просто были рядом. Пусть и в серых, мрачных тонах, пусть и на волосок от пропасти. Пусть и не надолго, но вместе.       И это «вместе» стоило всех жизненных ошибок.