Опасная близость

На дворе стоял морозный декабрь 1941  года.

‎ Война началась неожиданно и тяжело. Пришлось привыкать к новым условиям быстро, резко и без возможности вернуться назад.

‎ ‎Но на улицах Лас-Вегаса, штата Невада, не было этого ощущения, город и дальше жил своей жизнью, опасной, яркой, греховной. ‎В одном из домов моды проходил показ, который открывала одна из самых скандальных моделей. Волосы такие же непослушные, как и нрав, который достался от матери - жгучей испанки. Но благодаря этому она всем и нравилась, добилась своего места сама, а не через постель как многие. Хотя, слухи ходили, конечно, куда же они денутся с такой личностью? ‎На этот показ были приглашены шишки немецкого общества, как спонсоры, естественно, в остальное время им бы не было дело до таких мероприятий. У них выделялся один, с медалью за заслуги и погонами на плечах - майор Д‘аст . У него была более важная задача: узнать действительно ли Адель является двойным агентом и работает на СССР. ‎

‎***

‎Спёртый воздух смешанный с табаком и духами моделей ‎не предвещал ничего необычного, но повеяло свежим воздухом, когда показ начался. Это была парижская неделя моды, началась она эффектно, хоть и в деловом стиле, но смело. Адель не побоялась открыть показ в брюках, даже если в это время женщины ещё не очень то и часто их носили ‎её длинные волосы были аккуратно подвязаны платком , а на губах была алая помада, массивные серёжки, кольца на тонких пальцах. Один из сидящих товарищей майора высказал своё недовольство по поводу брюк, мол, это не женственно, да и не женская одежда, а её ответы не свойственны модели, ведь здесь - она всего лишь манекен, не более. ‎пассия же ответила резко, с довольной улыбкой ‎— Le diable prêche la moralité (дьявол проповедует нравственность) ‎ ‎За кулисами пахло табаком и дешёвым спиртом, которым протирали полы. Адель зашла в свою гримёрку, тяжело дыша. Брюки сидели идеально, но корсет под ними сдавливал рёбра, мешая вздохнуть полной грудью. Она едва успела коснуться пальцами застёжки, как дверь за её спиной открылась без стука. Адель не вздрогнула — она ждала этого. В отражении возник Д’аст. Его мундир был застегнут на все пуговицы, лицо — застывшая маска из льда и дисциплины. ‎ ‎— Ваша «нравственность», мадемуазель, отдает дешевым кабаре, — его голос резал тишину, как скальпель. — Вы вызывающе грубы для женщины, чья свобода висит на волоске. ‎Кареглазая медленно повернулась, прислонившись спиной к туалетному столику. Она скрестила руки на груди, и кольца на её тонких пальцах блеснули в свете ламп. ‎— О, Майор, — её французский акцент стал острее, ядовитее. — Если бы я хотела вам понравиться, я бы надела шелковое платье и глупо улыбалась, как все остальные пустышки. Но я предпочитаю говорить правду в лицо. Вы разочарованы? Или просто боитесь, что я не впишусь в ваши аккуратные протоколы? ‎Голубоглазый сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство. Он был выше, массивнее, и от него пахло холодом декабрьской ночи. ‎— Я не разочарован. Я заинтригован тем, как долго этот острый язык будет спасать вас от петли. ‎— Вы видите шпионов там, где есть только амбиции, Майор. ‎— Я вижу женщину, которая играет со смертью, — он усмехнулся, и в этой улыбке не было тепла. — И мне очень хочется узнать, какова цена вашего молчания. Или вашего предательства. ‎

‎шесть месяцев спустя

‎ ‎Их близость началась не с цветов, а с отчаяния. Это была сделка, которую никто не озвучивал: он надеялся поймать её на оплошности в моменты слабости, она надеялась подобраться к его сейфу через его постель. ‎Погода в Лас-Вегасе была обманчивой, как и всё в этом городе. В роскошном особняке, который Майор снял для своей «официальной фаворитки», было тепло. Адель сидела у камина, завернувшись в шелковый халат — подарок Д’аста. ‎Майор сделал её своей любовницей, выставляя их связь напоказ, словно трофей. Он думал, что приручил её, что близость и роскошь заставят её забыть о долге перед далекой, знойной Москвой. ‎Адель смотрела на свои руки — те самые тонкие пальцы, которые он так любил целовать. Сегодня утром та передала информацию о готовящемся наступлении, которую выкрала из его портфеля, пока он спал. Эта информация спасет тысячи русских  солдат. Но она же убьет его. ‎ ‎Майор Д’аст, при всей его жестокости, был единственным, кто видел в ней человека, а не просто красивое лицо. Он доверял ей — по-своему, болезненно и слепо. Самым страшным было не то, что её поймают. Самым страшным было то, что она начала его жалеть. Вчера он подарил ей кольцо с сапфиром и прошептал, что хочет увезти Дерош из этой войны. ‎ Когда он возвращался домой, усталый и пахнущий порохом, кровью, металлом, и прижимал её к себе, Адель закрывала глаза. Она чувствовала себя предательницей дважды: предательницей страны, когда позволяла себе любить врага, и предательницей его любви, когда работала на победу СССР. ‎‎ ‎«Боже, если ты есть, — молилась она, засыпая на его плече, — пусть он узнает правду раньше, чем я его окончательно уничтожу. Или пусть я умру первой» ‎

‎Январь 1944 года. Пригород Лас-Вегаса.

‎

‎В особняке было неестественно тихо. Ада вошла в гостиную, сбрасывая с плеч тяжелую меховую накидку. Рыжеволосая только что вернулась со встречи со связным, и её сердце всё еще колотилось о рёбра, как пойманная птица. В кармане сумочки жгло кожу последнее, самое важное донесение. ‎ ‎— Выпей со мной, Ада.. ‎Голос Майора Д’аста донесся из глубины комнаты, от камина, который уже давно погас. Он сидел в тени, и только свет луны, пробивающийся сквозь неплотные шторы, падал на его идеально начищенные сапоги. ‎ ‎— Д'аст? — Адель замерла, её рука невольно сжала ремешок сумки. — Ты сегодня рано. Я думала, ты заняты подготовкой к отправке эшелона. ‎ ‎— Эшелон никуда не пойдет, — Мужчина поднялся, и его фигура, высокая и сутулая от внутренней тяжести, нависла над ней. Он подошел к столику и налил в два бокала мутную жидкость. — Его разбомбили полчаса назад. Точно по координатам, которые были переданы из этого дома. ‎ ‎Он протянул ей бокал. Его лицо было бледным, почти прозрачным в лунном свете, а глаза — два пустых провала, в которых больше не было даже льда. Только безжизненная пустыня. ‎ ‎Дерош поняла всё в ту же секунду. Её острый язык, её вечное оружие, вдруг стал тяжелым, как свинец. ‎— Значит, ты всё-таки нашёл его, — тихо сказала она, не принимая бокал. — Передатчик. ‎ ‎— Я нашел его три дня назад, — Майор поставил бокал на край стола. Звук стекла о дерево прозвучал как выстрел. — Я три дня ждал, что ты придешь ко мне. Что ты скажешь: «Д'аст, я запуталась, спаси меня». Я бы вывез тебя. Я бы сжег архивы. Я бы предал свой Рейх ради твоих карих глаз. ‎ ‎Голубоглазый подошел вплотную, схватив её за предплечья. Его пальцы впились в нежную кожу, оставляя будущие синяки. ‎— Но ты пошла на встречу. Снова. Ты выбрала их, Адель. Свою далекую заснеженную Москву, которой плевать на твою жизнь.! ‎ ‎— Я выбрала правду! — Адель рванулась, её голос зазвенел от слез и ярости. — Ту самую нравственность, о которой ты только проповедуешь, пока твои солдаты убивают детей! Да, я предала тебя. И я бы сделала это снова. Каждая ночь с тобой была для меня пыткой, потому что я чувствовала, как пахнут твои руки — они пахнут смертью! ‎ ‎Д’аст резко оттолкнул её. Его лицо исказилось в гримасе боли, которую он тут же подавил, возвращая маску расчетливого офицера. ‎ ‎— Смертью пахнет твоё будущее, мадемуазель, — холодно произнес он. — Машина ждет внизу. Трибунал в порту уже подготовил документы. Ты пойдешь под суд не как моя любовница, а как шпионка СССР. Я сам прослежу за тем, чтобы приговор был приведен в исполнение немедленно. ‎ ‎

‎Рассвет. Складской сектор порта.

‎ ‎Холодный ветер с пустыни поднимал вихри песка и колючего снега. Адель стояла у штабеля деревянных ящиков. Её изысканное платье было порвано на плече, волосы растрепаны, но она стояла ровно, глядя на расстрельную команду с тем самым высокомерием, которое когда-то покорило подиум. ‎Д’аст стоял в десяти шагах. Он лично читал приговор. Его голос не дрожал, он чеканил каждое слово, словно вбивал гвозди в крышку гроба. ‎Когда он закончил, наступила тишина. Солдаты вскинули винтовки. ‎— У вас есть последнее слово? — спросил он, глядя куда-то поверх её головы. ‎Ада усмехнулась. Её губы, разбитые при аресте, окровавленной ниткой выделялись на бледном лице. ‎— Знаете, Майор... — она сделала паузу, наслаждаясь тем, как он вздрогнул при звуке её голоса. — В ту ночь, когда вы впервые признались мне в любви... я почти поверила, что в вас есть душа. Но дьявол не может любить. Он может только владеть. Надеюсь, мой призрак будет приходить к вам каждую ночь, чтобы напоминать, как дорого вы заплатили за свою верность Рейху. ‎Д’аст закрыл глаза на мгновение. Его рука медленно поднялась, давая сигнал. ‎— Огонь ‎Залп прогрохотал над гаванью, вспугнув чаек. Адель упала мгновенно, как подрезанный цветок. Её красное платье расплылось по грязному бетонному полу еще одним кровавым пятном. ‎Майор подошел к телу. Он долго смотрел на её лицо — теперь спокойное, лишенное гнева и дерзости. Тот нагнулся и поднял с земли маленькое кольцо, которое слетело с её пальца при падении. ‎ ‎— Ты победила, Адель, — прошептал он так тихо, что его услышал только ветер. — Ты умерла за свои принципы. А я остался жить со своими... и это гораздо страшнее. ‎Он развернулся и ушел, не оборачиваясь. Через неделю Майор Д’аст подаст рапорт о переводе на самый опасный участок фронта, где будет искать ту же пулю, что оборвала жизнь его единственной любви и его самого заклятого врага. Но пуля не найдет его еще долго, оставляя его один на один с памятью о женщине, которая была слишком свободной для этого мира...