Как стать взрослым

      Шанцуэй оказался славным местечком. Расположенный среди плодовых рощ и зеленых полей, в живописной долине, обрамленной величественными горами, он напоминал праздничное блюдо в глубокой чаше. Так по крайней мере показалось Сюну, а он многое привык сравнивать с едой. Пестрый и шумный, населенный миролюбивым народом, городок идеально подходил для заслуженного отдыха.       Как обычно, когда после долгого и трудного пути, полного ограничений, им с Рэем доводилось оказаться в приличном поселении с кошельком, набитым золотом, они с жадностью предавались обжорству, лени и вообще — жили несколько дней не по средствам. Господин сорил деньгами направо и налево, покупал себе и Сюну дорогую одежду взамен старой, но не такой уж изношенной, каждый день ходил в бани и таскал с собой помощника (единственное, чего Сюн терпеть не мог — это мыться), брился и приводил в порядок волосы. На постой они оставались в самой лучшей гостинице, и там господин требовал самых мягких одеял и самых чистых простыней.       Они спали до полудня на перинах, пили дорогой чай и лучшее вино, а по вечерам отправлялись на поиски развлечений, доступных только богатым горожанам и купцам. Господин играл в кости, посещал дома местной знати и заводил друзей, а Сюн гулял по городу, покупая сласти на каждом углу, и ходил на представления местных артистов.       Поначалу он протестовал было против такого транжирства. Выбрасывать одежду, пусть даже старую, казалось Сюну ужасным расточительством. Ночевать можно было в гостиницах и попроще, а набить брюхо лапшой и лепешками в лавке средней руки было ничем не хуже, чем в дорогом заведении. Да и купаться каждый день в горячей воде — зачем? Если вши не донимают, стоит ли тратить монеты на мытье? Глупость! Но господин говорил так:       — Если мы сами, малыш, не станем себя баловать, пока есть возможность, кто же это сделает за нас? Разве не заслужили мы своим трудом, умом и упорством самого лучшего? Пусть и недолго, но нам стоит радоваться жизни. Кто знает, когда доведется сделать это снова.       Сюн с такой философией в конце концов согласился.       Словом, первые дня три-четыре, пока заработанных монет не убавлялось вдвое, были самым лучшим временем, насладиться которым каждый мог так, как давно хотел. Это было наградой за недели, проведенные в дороге, за натертые в седле мозоли, за ночевки под открытым небом и скудную еду путешественников. Все уроки и тренировки отменялись, про дисциплину, гимнастику по утрам, чтение книг и разучивание варварских языков можно было забыть.       Сюн в такие дни чувствовал себя если не принцем, то по крайней мере сыном князя или богатого негоцианта. Господин никогда не скупился — ровно столько же, сколько он тратил на себя, он тратил и на своего помощника. Намытый до скрипа и расчесанный, наряженный в дорогие одежды, с полными карманами монет, тот мог позволить себе все, что оставалось недоступно во время долгой дороги.       Почти всё.       Категорически запрещалось уходить среди ночи по каким бы то ни было делам, а еще попадать в неприятности — что бы это ни значило. Впрочем, Сюн и сам не стремился рисковать в незнакомых местах головой и деньгами, а потому держался подальше от игорных домов, темных переулков и сомнительных людей, падких до чужого золота. Карманников и местных мошенников он не боялся — в конце концов их приемы ему были прекрасно известны, и хоть сам он забросил старое ремесло, повадки этого народа он помнил хорошо. В толпе держал руки на груди, гадалок обходил стороной и расплачивался всегда одной монетой, не давая посторонним заглянуть себе в рукав или за пазуху.       Вина Сюн не любил и пил его только с господином во время трапезы, или чтобы согреться. В азартные игры не играл, предпочитая тратить деньги на себя, а не на других. Из развлечений обожал представления уличных акробатов, певцов, жонглеров, кукольников и шутов, а потому, изучая новый город, крутился обычно возле базарной площади. Там он менял свои «карманные» (как их называл господин) в основном на сладкое: медовые леденцы, засахаренные фрукты, тянучку, пряные булочки с начинкой из сладких бобов и фруктовый лед — такое лакомство Сюн пробовал первый раз в жизни и никак не мог им наесться.       Именно здесь, в городе Шанцуэй, возле крепости князя Ляна, где горы даже летом были покрыты шапками снега, этим угощением он оказался совершенно очарован. Фруктовый сироп, смешанный с отваром особенных местных трав, по ночам относили высоко к белым вершинам, там он замерзал на бамбуковых палочках, а потом, обложенный льдом, возвращался в город в виде изысканного угощения. Стоило оно три монеты — ужасно дорого, — но очень нравилось взыскательной публике. Во рту оно таяло, приятно охлаждая голову, и раскрывалось сотней сладких вкусов, таких волшебных, что казалось пищей богов.       Сюн доедал уже третью порцию и всерьез подумывал купить еще, когда на плечо ему легла знакомая рука.       — Вот ты где, прохвост. А я как раз тебя ищу, — обрадовался ему господин. И, заметив перепачканный сладким лакомством рот, добавил: — Надеюсь, место для ужина еще осталось в твоем животе?       Спрашивать такое было смешно. Сколько бы Сюн ни съел, а от обеда не отказывался никогда, это господину было хорошо известно.       — Чудно, — сказал Рэй. — Я как раз приглядел уютное местечко, где подают отличное вино и шикарно кормят. Идем!       Харчевня была маленькой, богато убранной и совсем пустой. Видимо, под «шикарно» господин имел в виду «дорого», потому и посетителей кроме них с Сюном внутри не оказалось. Их усадили на подушки и тут же заговорили наперебой сразу двое — хозяйка и хозяин. Кланялись, приветствовали, обещали удивить и угодить.       К столу подали кувшин вина, медовую воду, тушеную в соусе свинину, рис, тонкие лепешки, маринованные яйца, суп из куриных потрохов, а еще много такого, чего Сюн никогда не видел.       — За удачу, малыш! — поднял господин чашу с вином. — За то, чтобы трудиться нам приходилось поменьше, а предаваться сладкой праздности доводилось почаще!       Сюн такой тост с радостью поддержал.       Еда была великолепна. Даже после целого дня обжорства Сюн быстро справился с миской риса и свининой и теперь подбирал все, до чего мог дотянуться.       — Вот, попробуй-ка, — господин придвинул к нему блюдо со странными штуками продолговатой формы. — Восхитительно!       Это угощение Сюн не оценил. Похожие не то на желуди, не то на крошечные птичьи яйца мягкие шарики оказались горьковато-солеными, внутри была косточка, а на языке от них оставался маслянистый след. Рэй улыбнулся, заметив его гримасу.       — Читал в одной старинной книге, — сказал он, — что любовь к этим ягодам, которые наши предки называли olives, позволяла древним людям определить возраст человека. Считалось, что юным, не достигшим еще зрелости, они не нравились, и только с годами к ним появлялся вкус. Представляешь, деревья, на которых они растут, в Поднебесной появились незадолго до того, как старому миру пришел конец, до этого их здесь не было вовсе!       — Может быть, это было дурное предзнаменование? — ответил Сюн, запивая гадкий привкус вином.       Господин рассмеялся:       — Ничего. Торопить взросление так же смешно, как пытаться обмануть старость. Всему свое время.       Он еще много рассказывал о еде. О том, как из вина сделать горючую жидкость, которой заодно можно смыть дочиста тушь со страниц чужого письма. О крошечных животных, которых не увидишь глазом, но которые способны превращать вино в уксус, делать молоко твердым, вызывать болезни живота и портить хлеб, а также лечить лихорадку и спасать от гниения ран.       Сюн не слушал. Ему вдруг захотелось, чтобы господин перестал смотреть на него как на маленького — со снисходительной улыбкой. Он даже заставил себя проглотить еще несколько этих мерзких olives и изобразил на лице что-то вроде заинтересованного сомнения, будто и правда их распробовал.       — Скажи, Рэй, — как бы невзначай спросил он. — А когда ты сам стал взрослым?       Тот удивленно замолчал и, помедлив минуту, ответил:       — Наверное, когда сбежал из дома, малыш.       — А почему ты сбежал? Тебе плохо жилось?       — Как тебе сказать, — задумался господин. — Смотря с кем сравнивать. Я был сыт, одет и обут. Меня учили отличные учителя. Так что жилось мне, наверное, неплохо, но я не мог больше терпеть своего отца. В этом было дело.       — Он тебя поколачивал? — уточнил Сюн.       — Само собой, не без этого. За лень и праздность, за невнимательность, за упрямство. Но дело в другом, он… как же объяснить… — Рэй поймал себя за косичку и несколько раз подергал, как делал всегда, когда хотел собраться с мыслями. Потом ответил: — Он на меня давил, скажем так. Мы с ним плохо ладили.       — Из-за чего? — не унимался помощник.       — Обычное дело, малыш. Мне казалось, что он слишком многого от меня требует, слишком строго спрашивает за ошибки, а старание поощряет недостаточно. Проще говоря — третирует и не ценит.       — Совсем как ты меня, да?       Господин на это взял с блюда сливу и в шутку кинул ею в любопытного помощника. Тот сливу поймал и отправил в рот.       — Тебе казалось, что отец слишком строг, — допытывался Сюн. — А теперь тебе так не кажется?       Рэй вздохнул и осушил до дна чашку с вином. Его серые глаза будто покрылись тонкой паутинкой, на щеках выступил румянец. Он откинулся на подушки и запрокинул голову.       — Не знаю, малыш, — сказал он устало. — С возрастом на многое начинаешь смотреть иначе. То, что в детстве казалось простым, оказывается чертовски сложным, а сложное с годами наоборот оказывается ерундой. Чем больше проходит времени, тем больше во мне сомнений. Так уж устроена человеческая память: былые радости кажутся нам ярче, а печали блекнут. Ностальгия — было у древних такое слово. Обман разума. Химера. Думаю, окажись я снова на месте того пятнадцатилетнего паренька, я поступил бы точно так же. В тех обстоятельствах. И все же…       Господин вдруг посмотрел на Сюна, подозрительно прищурившись:       — Странные ты сегодня задаешь вопросы! К чему бы?       Сюн хорошо его знал, а потому решил, что сейчас, когда речь господина стала от выпитого вина медленной и волнистой, как песня, самое время выторговать себе что-нибудь полезное. Только пока неясно было, что именно. Он пожал плечами с показным равнодушием.       — Просто, я ведь тоже уже почти взрослый. Вот, размышляю…       — Да купим мы тебе коня, малыш! Что ты заладил. Купим! Помню я. — Господин вновь наполнил свою чашу. — Ишь ты! — усмехнулся он. — Почти уже взрослый!       И он снова стал рассказывать о всяких чудесах, которые умели делать люди много веков назад, а потом разучились. Но Сюн уже не слушал.       У Сюна созрел план.