In the dark

Многие вещи они делили между собой. Осознанно. Неосознанно. Намеренно. Фамилию. Где в каждом господин Ли они синхронно оборачивались, сбивая с толку персонал, неловко переглядывались, смеялись и уточняли старший или младший. И всё равно ставили в неловкое положение — откуда им знать кто старший, а кто младший. Утренний кофе. Который был горячий, как лава, обжигал губы и языки, которые после сплетались в сладком поцелуе с привкусом кофейной горечи. Каждое совместное утро было похоже на обещание, которое никогда не собиралось быть произнесённым вслух. Постель. Когда один вжимался в другого и от общей температуры начинало мутить, они упрямо оставались неподвижны, предпочитая задыхаться, лишь бы не размыкать рук. Только лениво спихнуть в сторону тяжёлое одеяло. И снова прижаться ближе. Оставить поцелуй на веснусчатом плече. Наощупь поймать улыбку в плен тёплых губ. Зарыться пальцами в волосы на затылке. Уловить ещё несколько минут до пробуждения, запомнить разметавшиеся по подушке волосы, тяжесть чужой руки на своих рёбрах, запомнить аккуратную линию губ или слегка подрагивающие ресницы. Одежда. Которая переставала быть чьей-то конкретно. Футболки теряли истинного владельца, пахли двумя одеколонами сразу. Худи кочевали из гардероба в гардероб. Иногда Минхо находил очередное, где-то в комнате и подносил ворот к лицу, пытаясь всё же узнать чьё оно изначально, но аромат стал уже давно общим, родным и от этого осознания, где-то в межрёберье таяло сливочным маслом на тосте тепло. Если кто-то спросит у Ли Минхо, как прошёл мировой тур для него — он покачает головой и таинственно улыбнётся. В глазах мелькнут искры, которые посчитают отражением десятков тысяч фонариков на бездонном стадионе. Его не будут расспрашивать — у него по глазам всё понятно. Отражение в его глазах — проекция звёздного неба в чужих зрачках. Но этого на интервью не скажешь. Если кто-то спросит Ли Феликса, как прошёл мировой тур для него — он скажет потрясающе и даже не будет прятать улыбку. Вспыхнет июльским солнцем и выложит всё как на духу. Про города и тысячи лиц, про архитектуру и стрит фуд. Умолчит про французские поцелуи и шёпот mon cœur губами почти в кожу. Этого на интервью не скажешь. Феликс полюбил это множество отельных ночей, проведённых в нежных объятиях, невесомых поцелуев в блондинистую макушку и сбегание от персонала куда-то в тех же ночах. Просто бродить по городу, заглядывать в мимо проплывающие витрины закрытых магазинов и дурачиться в круглосуточных продуктовых. Часами вдыхать морской воздух на побережье, держа чужую ладонь в своей. Казалось, вот она свобода. Прекрасная, опасно осязаемая. Растекающаяся адреналином по венам, бьющая дофамином по нервным окончаниям. Когда до боли в кистях стискиваешь его худи, жмёшься телом ближе к телу. Отпустишь — исчезнет. Целуешь, пока губы не начнут болеть. Свобода в зависимости, как иронично. От чужих губ и пронзительного взгляда, случайного касания, разгоняющего пульс до немыслимых. С ним можно было смеяться слишком громко или плакать навзрыд, уткнувшись в грудь или бесконечно долго молчать. И никто не требовал объяснений. Не вынуждал раскрыть душу, вывернуть её наизнанку, прочесть что-то на дне глазного яблока. Залезть в мозг и разворошить его как осиное гнездо. Феликс мог просто держать его за руку посреди пустой улицы, или переплести их пальцы на очередном ночном кинопоказе, где в темноте зала, будучи освещёнными лишь экранным светом, положить голову на плечо и расслабиться. Иногда Феликс ловил себя на страхе — наивном и детском. Хорошее не может длиться вечно. Он нервничал и гадал — когда это хорошее закончится. Минхо чувствовал его в такие моменты. Ловил младшего взглядом, понуро сидящего напротив окна, словно пытавшегося найти ответ в облаках или солнце, что играло на его лице. В такие моменты Минхо подкрадывался к нему со спины и прижимал к себе. Пока Феликса не отпустит его собственная паутина тревожных мыслей. Минхо, сколько бы не думал, так и не нашёл ответа на вопрос, когда он стал искать взглядом белокурую макушку в толпе или находить расслабление в его объятиях и лавандовом аромате его отельного номера после изнурительного дня концерта. Когда он стал покупать не только одну баночку пудинга, но и брать с полки вторую с мыслью Ликсу точно понравится. Часами слушать феликсовы рассказы об игре и как он пытается обыграть Чанбина. Минхо смеётся с того, как меняется лицо Феликса на протяжении всего монолога. Тот морщится со злости, хмуря брови, а после того, как заметит на себе пристальный кошачий взгляд — сразу смягчается и смущаясь, пытается убрать прядь волос за ухо. И почти всегда — Минхо перехватывает его руку, тянет на себя и целует. — Я тут подумал, — неуверенно начал Минхо. — Я всё же хочу набить татуировку. — Ту самую? — Ликс встрепенулся, поднимаясь с груди старшего, заглядывая в глаза, пытаясь уловить серьёзность его намерений. — На ноге? — Да, думаю пора. — Думаешь, безопасно для имиджа? — тихо пробормотал Феликс. — Ты же помнишь тот спор менеджера и Хана… — Помню, — Минхо фыркнул. — Но ты же знаешь, меня это мало когда волновало. Феликс издал смешок. Минхо не врал, просто талантливо приукрашивал. Конечно, его это волнует. Просто его кожа непозволительно толще, чем у Ликса, поэтому пара заголовков пролистнётся, оставшись без интереса виновника и затеряется в новостной ленте. Феликс поднялся с кровати и остановился напротив зеркала. — Как думаешь, Хо, — младший оттянул прядь волос, а затем отпустил её, — мне пойдут длинные волосы? Скажем, до лопаток или поясницы. — Ликс, тебе пойдёт всё на свете. — Может тогда шокируем наших менеджеров вместе? Будем катастрофой на двоих? Минхо тогда захохотал. Сейчас Феликс уже не понимал, был ли тот сумасшедший порыв правильным решением. Или неправильным. Но одно было ясно точно — это была точка невозврата. Город сменялся городом, затем ещё одним. Последние перелёты, последние переодевания, последние секунды в гримёрке. Длинные волосы перекинутые через плечо, чтобы не мешались, всё равно мешались. В последнюю минуту заколотые шпилькой наверх. Глаза спрятанные за тёмными очками. Скрыть уязвимость, усталость, быстрые взгляды на другого. Тур закончился, а вместе с ним и та реальность в которой Феликс больше не был одинок. Он вернулся домой, но не чувствовал себя дома. Квартира казалась пустой. И правильно, ведь в ней нет воспоминаний, в отличие от феликсовой головы. Каждую ночь он лежал, уставившись в потолок, и слышал чужое дыхание по другую сторону стены. Не то. Никогда не то. Хотелось просто встать, вызвать такси и оказаться в другом доме, в другой комнате, лечь рядом и уткнуться в спокойствие. Он готов был хоть пробежку устроить. Лишь бы избавиться от этой тишины ненормальной и пустоты, стучащей по его черепной коробке с перерывом на обед. Феликс терпел, улыбался и работал. А внутри постоянно считал, сколько дней прошло с того последнего дня, когда он чувствовал себя счастливым. Они сидели рядом, касались друг друга — коленями, руками, плечами. Короткий контакт кожи с кожей и твоя собственная вспыхивает, как после удара током. Если бы он знал, то повесил бы на старшего табличку не влезай! убьёт. А может он всё это придумал-додумал-приукрасил. Может его истощённый мозг решил украсить реальность в которой он оказался? Вдали от дома, вдали от тех привычных вещей. Новые привычки, новые ощущения. Ночные вылазки, как источник адреналина. Поиск запретного плода, что так манит. Они играли в близость, потому что в дороге слишком страшно быть одному. А они просто удачно столкнулись губами в тёмном углу за сценой и гудящей толпой. Феликс не хотел верить своим воспоминаниям. Он ненадёждый рассказчик. От собственных мыслей хотелось рассмеяться и перестать пытаться ковыряться в памяти. Он словно прокручивал нож у себя в сердце. Который сам же туда и воткнул. Феликс любил его. Феликс любил его. Феликс любил его. Да. Нет. Наверное. Нужное подчеркнуть. Хотелось спросить прямо это было по-настоящему? Но Феликс не был уверен, что хочет услышать ответ. Дни были как пачка офисной бумаги. Одинаковыми и безликими. Без изъянов, которые можно принять за уникальность и понять, что ты не во временнóй петле. Феликс, наверное, мог бы заговорить первым. Наверное. Но каждый раз, когда они встречались. Каждый раз кто-то вмешивался. И слова тонули в молчании. Феликс видел, как Минхо пытался ему что-то сказать. Как его губы приоткрывались и в глазах мелькала знакомая решительность, с которой он когда-то тянул его за собой прямо в черноту ночного города. Момент для разговора был неподходящий. И каждый раз неподходящий. Проще было молчать. Когда Сынмин уходя из дома, сказал, что вернётся утром — Феликс просто кивнул. Затем открыл холодильник и достал недопитое вино. Вернее его никто и не пил, а пытался использовать его для готовки, но что-то пошло не так. Пробка глухо отлетела куда-то в сторону раковины, но Феликс даже не придал этому значение. Он направился в свою комнату и сел напротив телевизора, прямо на пол, подогнув под себя ноги. Влоги, ночные вылазки, фотографии. Глоток за глотком. Вино оказалось слишком кислым, слишком терпким. Отвратительным. Оно жгло язык и отзывалось неприятным спазмом в желудке. Но Феликс всё равно делал новый глоток. Экран продолжал мигать знакомыми кадрами. В груди становилось теплее, но на душе было паршиво. Он поставил бутылку на пол, потёр лицо ладонями и задержал пальцы на веках. Вот бы надавить достаточно сильно, чтобы картинки перестали быть такими жизнерадостными и яркими. Они даже не говорили о том, что произошло, происходит и будет ли происходить в дальнейшем. Можно же было хотя бы написать поговорим? я скучаю. Или… Чёрт, да что угодно. Феликс откинул голову на край кровати и уставился в потолок, будто ждал когда же он превратится в небо другого города, где существовал тот самый Ликс с тем самым Хо. Дверь мелодично звякнула кодовым замком. По всей видимости, Сынмин решил вернуться раньше. Феликс не рассчитывал на то, что следом откроется дверь его комнаты и на пороге окажется Минхо. Который тихо вздохнет, пройдёт дальше и усядется на кресло. — Чем занимаешься? — Что ты здесь делаешь? Одновременно. Старший — с интересом. Младший — с недоверием. — Сижу. Пью. — Сынмин и Джисон слишком шумно смотрят аниме. Поэтому пришёл спать к тебе. Одновременно. Снова. — Спать ко мне или со мной? Взгляд Феликса скользнул по ногам Минхо, пока не остановился на его бёдрах. Он был в шортах, что так соблазнительно открывали вид на его мышцы и ту самую татуировку. — Красивое, — выдохнул он. — Что именно? — Всё, — он пожал плечами. Феликс придвинулся ближе, укладывая голову на колено старшего. — Что стало с нами, Хо? Тихий вопрос застрял где-то между электрическим шумом телевизора и их неопознанными мыслями. Минхо едва слышно выдохнул и погладил Феликса по волосам. Он подцепил ногтем его резинку, рассыпая шёлк светлых прядей по плечам и спине. Минхо позволил им скользнуть меж пальцев, наблюдая за тем, как они ложатся и как дышит Феликс под этим прикосновением. Так было правильно. Феликс отозвался не сразу. Сначала огладил коленную чашечку, мягко проследил пальцем вдоль напряжённой линии мышцы, слегка надавил, чувствуя как послушно проминается кожа под подушечкой пальца. Феликс терялся в ощущениях. Вот он, его Минхо, здесь? Или это лишь иллюзия выпитого на пустой желудок вина? Может Феликс уснул и это сон? До болезненного приятный, но всего лишь сон. Тогда он бы не хотел просыпаться. Не сейчас. Не сейчас. Феликс подался ближе, впечатавшись носом во внутреннюю сторону колена. Вдохнул глубже в попытках заполнить лёгкие. Пряности аромата скользили по краю сознания, цеплялись за память, и сердце уже начинало вести себя иначе — быстрее, громче, будто пыталось успеть раньше мыслей. Пока он не сложил два и два. Пока осознание не выбило в реальность. Ваниль мерцала своей сладостью где-то в середине, вынуждая попробовать кожу на вкус. Разум шептал держать дистанцию, но каждый вдох тушил все возможные попытки. Феликс ненавидел эту часть. Потому что именно здесь становился беспомощным и проигрывал. Губы коснулись кожи, оставляя влажные метки. Раз. Два. Три. Подняться выше. Четыре. Пять. Втянуть чужую кожу глубже. Вызвать отклик. Шумный выдох мурашками по позвоночнику. Он задержался, прижимаясь щекой, позволяя дыханию растекаться мёдом по коже. Феликс скользил губами медленно, осторожно, словно Минхо в его руках был драгоценной фарфоровой чашкой, которую можно легко разбить. Разбить иллюзию неверным движением и расплатиться за неё чернильной пустотой. — С нами… — хриплый голос раздался сверху, — …просто случились мы. Атмосфера трещала по швам, как перетянутая ткань. — Неужели мы могли быть вместе только временно в этих чёртовых отелях? Феликс закрыл глаза. Внезапный сквозняк незримо коснулся молочной кожи, заставив вздрогнуть. — Неужели наших чувств было так мало? Мало для того, чтобы сохранить. Мало для того, чтобы переждать непогоду. Феликс задыхался отчаянием. Я хотел всё, всего тебя — последним криком умирающего в пустоту. Если бы от только посмотрел в глаза Минхо, то увидел бы. Вина, сожаление. Запечатанные сургучом эмоции в бумажных письмах. Он выбрал быть ведомым собственной жаждой прямиком к его персональному солнцу, не замечая, что крылья уже трещат и плавятся. Отступить уже не было сил. Минхо был пленён. Добровольно. — Мы навсегда останемся в этих моментах, — шёпот коснулся ушей, когда губы коснулись волос. — В каждом взгляде, каждом поцелуе. Даже если завтра нас не будет рядом. Даже если завтра нас не будет рядом. Мы не могли удержаться на крае, не могли удержать наши чувства. Ныряли в океан, не боясь глубины, но всегда знали, что он глубже, чем мы можем выдержать. Или ты всё же боялся? А я был слепцом? Мы всегда были где-то «между» и любили слишком сильно, слишком быстро, слишком близко. — Не исчезай, хорошо? Шёпотом или криком. Задушенными чувствами или открытым сердцем. Мы всегда это знали, отрицали, смещали фокус. Ведь всё решилось ещё задолго до.