новый год

дискотека в местном клубе была потрясная. не сказать, что им, как истинным панкам, понравилось всё, особенно музыкальная составляющая подвела, однако когда у тебя под боком классная девчонка, за хрупкие плечи которой ты хватаешься в пьяном угаре, когда местный дешёвый портвейн льётся куда угодно, помимо рта, когда снаружи в попытках избиения в сугробах копошатся десятиклассники вечер становится действительно весёлым. кажется, собрался весь молодняк этой деревушки, чтобы разнести танцпол к чертям собачьим. а как иначе, когда на дворе новогодняя ночь? всё было увешано шарами, переменчиво сияющими гирляндами и заодно, так, невзначай, украшено улыбками, светящимися ярче всего. и среди всего этого разнолепия, в центре всеобщего внимания — горшок, звонко посмеивающийся, выкрикивающий что-то нечленораздельное, громко свистящий и безмерно пьяный. а в опьянении у него всего два состояния — теплота безразмерная или плещущий идиотизм с ноткой агрессии. и сегодня выиграло первое, на огромную радость князя. князь не менее пьян, в голове игривая пустошь, а в сердце — зарождающаяся надежда и трепетная радость. он слишком счастлив для сегодняшнего вечера, чтобы думать о всяком. а о таком «всяком» думать, почему-то, именно сейчас и хочется. когда, если не сейчас? и вот, два таких кадра идут навстречу приключениям, на самом деле, к горшку в дом, шатаясь и не разбирая дороги из-за нагрянувшей внезапно метели. всю округу замело, едва крыши домов проглядывают из-под толщи снега, только струящийся дым и огоньки в окнах подсказывают, что живые есть и их много. вообще, на дачу в родительский горшенёвский дом ребята решили выехать спонтанно, как-то вот так получилось.. просто миша, просто влетевший на точку с обезумевшей радостью, просто предлагающий отпраздновать всем вместе в деревне. однако, по случайности, счастливой, скорее, как решил для себя андрей, ребята слились под разными предлогами, кто с родителями уже договорился, кто с друзьями. так вот вдвоём они и остались. мишка перекинул руку на князево плечо, опираясь, стараясь, разумеется, держаться на своих двух трезво, но как-то плохо у него это выходило. ноги заплетались, изо рта — клубы пара. а андрюха, плетущийся сбоку, издавал на каждом выдохе смешок, размазано улыбаясь и поддерживая чужую кисть, периодически съезжающую с его куртки. до дома ещё переть и переть, и неизвестно, успеют ли они до курантов до него дойти. с левого боку — лесная гуща, щедро присыпанная снегом, как полагается, с правой стороны — степь, рябая, желтеющая из-под белоснежных слоёв. куски неба, проглядывающие сквозь скучкавшиеся облака, усеяны звёздами, проблёскивающими в этой чистоте деревенского воздуха. в городе такого уже давно не встретить, всё застелено дымом труб. — княже, а что, если не успеем? — горшок едва слова проговаривает, язык подводит, ловко уворачиваясь от букв. — сядем и будем тут куковать до утра, — андрей пропустил усмешку. хотелось успеть, встретить новый год в тепле, уюте и запахе домашнего камина. — надо было хоть бутылёк какой прихватить, ёмаё, а так с голой жопой останемся, — миха улыбнулся шире. слово «жопа» в пьяной голове кажется слишком смешным. хотя, ему и мизинец сейчас хоть покажи, один, торчащий, уже живот надорвёт. — с голой, слава богу, не останемся, штаны не умудрились потерять. а жопа будет ещё та. горшок вдруг останавливается и начинает громко смеяться. да так задорно, заливается прямо, что и князь не сдержал улыбки. он засматривается. чужие карие глаза пьянюще блестят, на ресницах оседают падающие хлопья, в изгибе рта забавно торчат два клыка, а кадык дёргается при каждом звуке. и это самое «всякое» вдруг всплывает в голове. князев не сказал бы, что он стопроцентный педик. он вообще-то и не педик вовсе. но почему-то, всякий раз, когда рядом оказывается миха, всё переворачивается с ног на голову, и он вообще теперь не уверен, кто он. не случалось у него до этой встречи влюблённостей в свой пол, однако горшенёв — отдельное мироздание, что захватило и никак отпустить не может. и андрюха думает, что это взаимно. точнее, он уверен, что это взаимно. мишка.. он такой, неземной весь. не созданный словно для этого мира. слишком.. живой. живых, по-настоящему живых людей мало, на самом деле, осталось на этой земле. вот так свободно дышащих всей грудной клеткой, солнечно жмурящихся от скапливающегося снега в уголках глаз, переступающих с ноги на ногу в потёртых, пропитанных духом анархии, берцах с единственным желанием не свалиться прямо здесь. князю иногда даже кажется, что они с горшком одни единственные живые остались на земле. способные творить, мечтать.. любить. княже определённо любит. прямо сейчас. и ему, на самом деле, ничего больше и не нужно, ведь всё своё у него уже есть. только не всё полностью его, как бы не хотелось. андрей с толикой грусти вздыхает, продолжая разглядывать друга, пытаясь что-то запомнить, однако пустая голова выдаёт сбой. возможно, он всё-таки запомнил, просто всплывёт это в памяти намного позже, но ему бы даже хотелось, чтобы всплыло. это было бы его любимым воспоминанием. горшок, замечая, что товарищ по беде притих, голову поворачивает в его сторону и застывает с немым вопросом в глазах и мягкой улыбкой. возможно, прошла целая вечность. андрею бы очень хотелось, чтобы они застыли в этом моменте навсегда, чтобы разглядывали друг друга с нетрезвой радостью и каким-то неозвученным желанием, чтобы жались друг к другу так, словно являются чем-то спасительным, вроде круга, плавающего на поверхности воды, чтобы держались с неприсущей им обоим нежностью за руки, поддерживая или нет — не важно. но тут происходит самое страшное. салюты. взрывы фейерверков стали раздаваться с каждого угла. искры взлетали и растворялись в воздухе, мгновением своей быстротечной жизни окрашивая вставшие на дыбы облака, мимолётно сжигая опадающие снежинки. с дворов домов доносятся наполненные счастьем крики, визги и возгласы, поздравления и слезливые обещания, взрываются реплики надежд и мечт, заполняя собою пространство. ребята разглядывают небо, освещённое тучами огней, а затем горшок совершает, определённо, свой самый идиотский, но нужный и лучший поступок. он поворачивается к ошалевшему князеву и, подобно очередному всплеску фейерверков, целует его. в затуманенном мозгу взрываются тысячи лампочек, зрение подводит и выдаёт смазанную картинку, как губы, что так же смазано касаются других. миха лишь жмётся, не делает ничего сверхъестественного, одно касание, и даже это приводит андрея в дичайший восторг, заставляя его потерять напрочь самообладание, прикрыть глаза и ответить. с дрожащим сердцем. и такими же от холода зябкими, продрогшими ладонями он обхватывает лицо напротив и в ответ слегка толкается губами. и теперь уже не понятно, кто из них более ошалелый. хотя, по михе и не скажешь, что он не ожидал, он скорее ждал. и на его радость реакция была быстрой. новогодняя ночь — это ведь ночь открытий. как и день рождения. только именно в новый год хочется верить, надеяться и мечтать. хочется, чтобы всё хорошее сбывалось, а плохое забывалось. хочется, чтобы жизнь на блюдце преподнесла всё, о чём мы так трепетно и тихо, бесшумно, бессловно просим. в эту ночь и только в эту ночь случается чудо, такое долгожданное и нужное. именно в неё мы решаемся на тот самый шаг, который откладывали целую вечность, всё ждя подходящего момента. что называется, дождались. миха, несмотря на всю свою огромную и всецелую нетрезвость, целуется хорошо. крышесносно, даже так можно выразиться. он аккуратно перебирает губами, пробуя каждую осевшую снежинку и обветренную трещинку, подцепляя их краем языка. а спустя пару секунд поцелуй расплывается в его улыбке. и кажется, у андрея помимо содрогнувшегося сердца сверху добавились подрагивающие колени, сухие покрасневшие костяшки и полнейшее сумасшествие. он отстраняется на считанные миллиметры и доверчиво, но с некой опаской, как бы не получить в морду, заглядывает в чужие, обрамлённые почти белыми ресницами глаза, совсем потемневшие от ночной глади. и только искры от заходящихся салютов растворяли эту темень в родном карем. — ну, что застыл? идём уже, ёмаё, а то переохлаждение словим и всё, пиздец, — понизившийся голос выдал хрипотцу, а князеву оставалось только кивнуть и уставиться в небо, всё ещё поблёскивающее от огоньков, взлетающих и тающих в воздухе. дорожка из следов уже давно была заметена, а они продолжили оставлять новые, всё также опираясь друг на друга и шатаясь. усилившийся ветер и не стремился помочь, наоборот, он лишь сильнее расталкивал их, кидая в замёрзшие лица стопки снега. кажется, на лице андрея расцвела глупейшая из всех, на которые он только был способен, улыбка, до одури счастливая и наполненная только что сбывшейся мечтой. мы ведь говорили о том, что новый год — это время чуда? а чудесам свойственно воплощаться в жизнь. не всем, конечно, к примеру, вряд ли когда-либо существовали единороги и пегасы, вряд ли феи витали в воздухе на своих тончайших крылышках, помогая цветам проснуться и, конечно, вряд ли старые гномы покоряли мир ради встречи с лепреконами под обрывком радуги. но конкретно чудо князева только что сбылось. миха не менее счастливый плёлся рядом. не понятно, о чём он там думал таком, что заставляло его иногда посмеиваться, утирая тыльной стороной ладони текущий от мороза нос, но ничего плохого уж точно не было. — мы куранты проебали.. — до князева только дошло. он мельком взглянул на идущего рядом, тут же в смущении отводя взгляд. а ведь они только что поцеловались.. это было правдой? — да не парься, дюш, — «дюш..» — зато фейев.. фейерв.. фейервр.. блять, салюты увидели, — ну-ну, увидели они, так, исключительно в твоих глазах отблески, — зато сейчас как придём, как настоечку мамину достанем, камин затопим, бутеров навернём и всё, считай новый год прошёл усп.. до дома оставались считанные шаги, но вот, ноги миху не выдержали и заботливо уронили в близстоящий сугроб, куда следом рухнул и князь. ветер заботливо припорошил их сверху снежком, с такой же теплотой закинув его за шиворот. андрей отмахнулся от белой пелены и уставился в небо, в самый центр, где кусками были разбросаны облака, а над ними властвующе восседали звёзды. горшок сбоку низким голосом, отчего-то, рассмеялся, отряхиваясь. он повернул голову в сторону друга, намереваясь выдать шутку, но благополучно забыл её, разглядывая чужие покрасневшие щёки. изначально можно подумать, что миха совсем камень огородный и ничерта, естественно, не понимает и ни о чём таком не думает. напротив, он и понимает, и думает, и даже чувствует. и чувствует настолько ярко и много, что вряд ли это можно было бы описать словами. весь горшенёв — сплошная надутая эмоциональность и излишняя чувствительность. он не был ребёнком, но душа его кристально чистая и прозрачная, сохранившая некоторую наивность и ранимость. андрей для него как для застрявшего в пустыне глоток воды, что-то жизненно необходимое, нужное, важное, без чего невозможно существовать в принципе. как тот самый глоток воздуха после продолжительного удушья. как омывающий почти ссохшиеся лепестки дождь. в общем и целом, он просто должен был однажды оказаться рядом. описать подобное ощущение сложно, его нужно прожить. и миша проживает, прямо здесь и сейчас и уже несколько лет. его не оторвать от князя, а если бы попробовали, то он бы лучше тех от мира оторвал, кинув в ближайшую канаву. подобная связь выпадает лишь раз в жизни, и горшок глубоко это ценит. князев слишком сильно засел внутри для того, чтобы быть просто другом. возможно, в их годы названия для подобного просто не придумали ещё, а возможно описание этому одно слово — любовь. и раз так, то горшку остаётся это только принять. а он и рад. у него не было сложностей с тем, чтобы принять этот факт. да, влюбился, да, в парня, а что, собственно, не так? он свободен в своих чувствах и ощущениях, и если это значит любить парня — он будет любить парня. всё простое — просто. для человека любящего нет ничего невозможного. оба синхронно вздыхают и тут же звонко смеются от глупости всей ситуации. но, лежать в сугробе значит простудиться, а этого хочется меньше всего. потому, князев приподнимается, протягивает руку, помогая встать товарищу, и они таким же медленным шагом ковыляют до ворот, что были буквально в пяти шагах. дачный дом встречает теплом и стойким запахом древесины, припылившихся ковров и разбросанных, пожелтевших от старости книг. они разуваются, снимают куртки, шапки, шарфы и проходят через зал в кухню, где в одном из шкафчиков горшок находит две бутылки домашней вишнёвой настойки. а затем, молча, шаркая носками, они поднимаются на чердак, где находится комната горшка. стены её увешаны плакатами и листовками, кое-где валяются диски, в углу стоит старая потёртая гитара. ничего, к сожалению, не украшено, потому что на это попросту не было времени, даже никакой маленькой ёлочки на подоконнике не стоит, но это общее настроение не портит. камин они таки не зажгли, однако настойки открыли, устроившись у изголовья кровати, в абсолютной темноте, пробивающейся лишь тусклым светом луны. чокнувшись, каждый сделал по несколько глотков. миха прижался носом к руке и шумно вдохнул, а андрей лишь тряхнул головой, понимая, что теперь его голове пришёл окончательный пиздец. если до этого он еле-еле душа в теле, но соображал, то здесь отключится напрочь. хотя, возможно, оно и к лучшему? — ми-их.. — тихо тянет, обращаясь к другу. — что? в голову уже дало? — горшенёв улыбнулся верхним рядом зубов, придвигаясь чуть ближе, сталкиваясь плечом к плечу. — не, я хотел спросить, — князь повернул голову, взглядом сталкиваясь с чужим, любопытным. — ну вперёд, — да уж, действительно, «вперёд». — тот.. поцелуй.. — говорит тихо, медленно, снова с опаской, боясь, что всё таки в морду сегодня получит, — для тебя вообще что-то значил? или это так, кураж? миха уставился в стену, отпив ещё немного. время тянулось бесконечно, словно там где-то действительно завертелись пожухлые ржавые шестерёнки. сначала горшенёв просто залипал в стену, затем перевёл полный недоумения взгляд на князева. он сделал ещё глоток. — почему спрашиваешь? — блять, ты столько времени думал, чтобы в итоге это высрать? — андрей нервно выдохнул, пропустив смешок и глоток настойки. он провёл языком по нижней губе, цепляя нотки вишни, а горшок, однако, снова залип. — ну, ёмаё, если бы для меня это было как хуем по губе дать, то я бы не стал тебя целовать, — и бархатно рассмеялся от своего сравнения. — блять, понятнее скажи. — дюх, что ты, в самом деле? конечно значило, блин, я тебе что, совсем придурошный что ли? риторический вопрос. настойка в бутылках всё уменьшалась и уменьшалась, а туман в голове разрастался с геометрической прогрессией. то есть, всё взаправду. и князь, видимо, в себя поверив, решил мизинцем потянуться к чужой раскрытой ладони. он мягко, аккуратно, так, чтобы не отпугнуть, сплёл их пальцы, готовясь к худшему, однако этого худшего он так и не дождался, наоборот, миша с полной уверенностью сжал его руку в своей. дрожь унялась моментально, оставив лишь сладкое послевкусие. ещё пара минут и, андрей бы на утро сам себе не поверил, но он осторожно, стараясь не пролить ни грамма из бутылки, перелез на чужие бёдра, глядя сверху вниз, и миха готов поклясться, что это лучшее, что он видел перед собой в жизни. ни одна девчонка не способна была подарить ему подобные ощущения, когда внутри всё внезапно бешено заколотилось от предвкушения. руки горшенёва инстинктивно потянулись к ляжкам, укрытым тканью джинс, но он вовремя себя остановил, несмотря на весь дурман, оказался способен, лишь бы не спугнуть. не то, чтобы он хищником был, однако в отношении такого князева он был готов им стать. — поцелуй меня ещё раз, — тихо, но резко прозвучало. смелость андрею очень даже шла, не на шутку заводила. миша, отставляя бутылку на прикроватную тумбу, медленно опустил ладони на чужую шею, притягивая к себе, стараясь не навредить ни коим образом. он не смущался. делал так, как его просят, лишь бы не упустить этот момент. губы столкнулись с губами, трепетно, так, словно князев — самая драгоценная и хрупкая вещь в мире, с которой нужно быть чересчур бережным, чтобы не дай бог не треснула. и пока горшок отлично со всем этим справлялся. в его руках князеву находиться было непривычно, в аккуратно лежащих на его талии ладонях он будто мир свой увидел, вложенный в касания пальцев к его рёбрам, скрытым тканью одёжки. губы мазали по тому, что ощущали, глаза были прикрыты. андрей сцепил пальцы, всё ещё держа бутылку, за шеей миши, цепляя её открытыми участками кожи, затем, он полностью обхватил её одной ладонью, держа вторую с зажатой настойкой всё ещё за спиной парня. его поясница дала крен, когда спина в лёгком изгибе была изглажена чужими руками. он чувствовал, как каждое прикосновение их губ в нём пробуждает что-то по-настоящему зверское. и сразу стало не понятно, кто всё таки из них хищник. а миша вообще не думал ни о чём, по-хозяйски обживая территорию, цепляя край кофты князя и залезая под неё горячими ладонями, пересчитывая рёбра, касаясь груди и мягкого живота, не рискуя перейти границы. а андрею и этого было достаточно в его состоянии. он мягко мазнул поцелуем в уголок губ и отстранился, допивая настойку. — я не думаю, что сегодня способен на большее, — горшок вынул ладони из-под чужой одежды, перекладывая их на бёдра. — я и не требую, княже, — он улыбнулся уголками губ, кивая тому в ответ. — у нас ещё много времени впереди, наверстаем, — князев медленно слез с бёдер миши и, отставив уже пустую бутылку на стол, улёгся макушкой на плечо парня, прикрывая глаза. в голове всё вертелось и кружилось, но он думал лишь о том, как они будут дальше. что они будут дальше. страшно решаться на шаги, когда ты осознаёшь, в каком положении находишься. — князь, переставай думать, я отсюда слышу этот скрежет, — по звуку, миша отхлебнул из своей бутылки, — спи. — не могу, пока ты на меня так смотришь, — андрей пропускает смешок. — не могу оторваться. — дай поспать, бестолочь. миха усмехнулся, наконец отворачиваясь и заглядывая в окно, где падал снег большими хлопьями. ветер сошёл на нет, а луна была словно блюдце, здоровенная и аккуратная. горшок поклясться может, что она словно загипнотизировала его, иначе объяснить, почему он смотрел на неё пол ночи и улыбался как дурак, нельзя. однако, почему нельзя, если объяснение лежало прямо рядом с ним? вот и всё.