Крест

Львов конечно та еще заноза, на нескромный взгляд Харькова. Выносить эти вечный мовные щебетания порой выше его сил. — Напиватися в компанії таких… — Лев смеряет многозначительным взглядом южан вокруг Николаева. И пронзительно продолжает так, что Харьков от его тембра морщится. — Себе не поважати. У Львова омерзительный голос, бесящие любого нормального человека манеры, отвратительная привычка перемежать свою и без того высокопарную, местами малопонятную речь, польскими диалектизмами и показушная воцерковленность. Последнее — единственное, от чего Кирилла в какой-то момент перестает тошнить. Наверное в тот момент, когда кто-то хватает особенно заболтавшегося единожды Галицкого за цепочку серебряного нательного креста и дергает так, что выбивает у того воздух из груди. Кажется это был Одесса или Запорожье, Харьков не запомнил. Зато запомнил как изящная ладонь галичанина с замахом хлестнула обидчика по лицу. — Можу й біблією так, я з вас, бидла, цю єресь повибивав би, — цедит он с каким-то особенным запалом, от которого у Харькова в какой-то момент выбивает дух. Может дело было в том, что отслужив в КГБ, он был довольно искушен в насилии над представителями церкви и прочими, по мнению партии, отравляющими общество организациями. Но в любом случае отпечаток на нем подобное оставило. Возможно это была его темная сторона, как человека, когда-то обладающего огромной властью и подсознательно желавшего влиться в систему сдержек и противовесов. В любом случае, Лев всковырнул в нем что-то своим мерзким поведением и высокомерным отношением ко всему «східному». Впрочем большой внутренней осознанностью и эмоциональным интеллектом Кирилл не мог похвастаться, поэтому и не смог в какой-то момент сказать, как пришел… к чему-то подобному. Как известно, никакого секса в Союзе не было, была любовь. Но то, чего он желал относительно Львова явно адекватно ни на первое, ни на второе не походило. *** — Ти жалюгідний, необтесаний, — равнодушно перечисляет Львов, наступая на его низким каблуком острой туфли и медленно ведя ей вверх по бедру. Харьков скрипит зубами, но не вырывается. Он задыхается, стоя на коленях, в темной комнате пахнет ладоном, а в глазах Галицкого, куда ему сейчас запрещено смотреть, мерцают золотые огни. Лев и близко не походит на праведника, но он вида креста на его шее рот Харькова наполняется слюной. Край подошвы на вдохе рассекает ему губу, Кирилл только шумно выдыхает. Голова мотается безвольно, но он не падает. Первый раз в жизни он оказывается на другой стороне такой пытки и это будоражит. Холодный металл креста впечатывается в его губы и нос до болезненного давления, практически хруста. Львов очевидно тоже входит в роль, распаляется, откидывая наигранное аристократическое безразличие к земному. — Цілуй, — шипя приказывает он, слегка наклоняясь к Харькову. Металл холодит, успокаивая рассеченную губу, мужчина прижимается к нему в сладкой дрожи. Вся это церемониальность ему мало знакома и оттого еще более маняща. Ладонь Галицкого, чуть теплая, пахнущая чем-то природно-нейтральным, ложится на его подбородок. Цепкие пальцы впиваются ногтями в челюстной сустав. Кирилл беззвучно смеется, понимая, что с ним делают: он сто раз открывая людям на допросе рот подобным образом, чтобы запихнуть что-то неприятное. Практически не сопротивляясь, он размыкает губы, шумно дыша носом. А потом длинная часть церковного креста едва не выбивает ему передние зубы, почти выбивая крик. Прижимает язык, быстро, насильственно вторгаясь в рот. Вот теперь Харьков захлебывается слюной уже по настоящему, смыкая губы на металле и рефлекторно дергая головой. Это такой странный метод орального изнасилования, что Харькову почти смешно. Практически не больно, но ужасно дискомфортно, особенно когда почти весь вес металлического предмета переносится на его нижнюю челюсть. Львов пару раз вталкивает ему в горло почти до перекрестия и прижимает к губам поперечную часть. Кирилл застывает, его лицо искажается до мокрых глаз. Золотые блики оказываются совсем рядом, почти напротив. Галицкий наклоняется и долго бесшумно целует противоположную часть креста, давя на его затылок так, словно хочет порвать губы металлом (не то чтобы Харьков был сильно против: ему интересно многое почувствовать в этом процессе, а Львов не менее изобретателен, чем он). Мокрый от слюны крест, слегка нагретый теплом его рта, оказывается у него на лбу. Львов запрокидывает ему голову и осторожно балансирует предмет на плоской части лба, отходя к аналою. — Так стій, і не смій впустити, — бросает он, согласия не дожидается. У них вообще нет стоп-слова, Кириллу кажется, что так неинтересно. Он замирает, с каждой секундой ощущая боль в шее и затылке все сильнее. Ему словно сдавливает голову. В ушах уже звенит, он почти не слышит, что именно читает Львов, только улавливает отдельные слова на латинице. Он практически на грани обморока от повышенного внутричерепного давления, когда Львов снимает крест с его лба и несколько раз бьет по щекам, чтобы привести в чувство. Его почти тащат за волосы до церемониального стола, швыряя на него животом (Харьков поражается, что Львов с такой лёгкостью выдерживает его вес). Шаги Галицкого гулко отдаются где-то рядом, пока он валяется на стойке, пытаясь прийти в себя. А потом... — А-а-а!... — от резкого обжигающего чувства в верхних позвонках он все таки не выдерживает и кричит, хотя и не дергается. Только слегка поворачивает голову, боковым зрением улавливая, что Львов держит над ним наклоненную свечу на вытянутой руке. — Це диявол кричить у тобі, — злорадно усмехается он, опуская руку, так что пламя почти лижет кожу Харькова, оставляя лёгкие красные следы. — Подобається очищатись? Від гріха безбожжя... Однозначно «да», на все тысячу процентов. Харьков чувствует себя словно на столе у хирурга, вырезающего опухоль, только Львов вырезает наживую его злокачественное эго. Он утыкается носом в дерево, с трудом сдерживая стоны и всхлипы, пока его спина покрывается равномерно слоем горячего воска. Искренние слезы падают на пол с едва слышным стуком, Харьков задыхается, чувствуя, как сворачивается комок внизу живота, назойливый и тугой. Как же это хорошо.... — Знімай портки, — окликает его из блаженного болезненного забытья Львов, пиная ногой в районе почти. Харьков рассеянно поднимается, непослушными пальцами выполняя приказ, чувствуя, как крошится на коже застывший воск, впиваясь острыми застывшими краями. В его душе также что-то трещит и ломается, какая-то очень важная защитная корка, накапанная Москвой еще в далеких тридцатых... Пальцы у Львова длинные и ровные, сначала тот льет ему тяжело пахнущее масло между ягодиц, а потом пропихивает сразу три. Тратить время на подготовку ему явно лень, это просто смазка, быстрая, неприятная. Харьков трясется, пытаясь расслабиться, покорно подмахивает бёдрами движениям пальцев Галицкого. — Покайся і очистись, — напевно тянет Львов, резко выдергивая тёплые пальцы. А потом края ягодиц касается что-то холодное. Харьков не сдерживает жалобного стона, кривится и рвано вскрикивает. Крест входит рывками, скользя по маслу и растягивая до боли. От холодного тяжелого давления он всхлипывает, боясь двинуться и случайно быть порванным: ощущение на грани крови. — Терпи, може я нагороджу тебе чимось приємніше, — хмыкает Львов, резко отводя руку и снова и снова проталкивая в него крест. Но сдерживать крики уже выше его сил. Харьков рыдает, широко распахивая глаза, каждый раз, когда железка проникает в его тело все глубже. Очередная фрикция отдается болью в копчике. Он лежит на столе, приподнимая покорно поясницу и слегка покачиваясь вперед назад. Ощущение безжалостного, какого-то священного холода пронизывает насквозь. Львов даже не трогает его: знает, что Харьков и сам будет прекрасно подставляться. Впихивая крест до широкой части, он резко прокручивает его. Резкие грани скользят внутри и тут-то наконец добираются до того узла, разбивая его. Харьков кричит до хрипоты, возбуждение захватывает его словно обильным текучим потоком. Это ни разу не приятно и в этом и прелесть, горячие волны словно насильно закачивают в него под давлением (кажется, существовала такая пытка, но об этом Харьков не успевает подумать). Обжигающие искры мелькают на границе сознания, когда Львов ударяет краем креста наконец-то по той самой тугой точке внутри него, выбивая дрожь и хрипы. Приходит в сознание он от глубокого кусачего поцелуя, лежа уже на спине. Кожу щиплет, когда он пытается двинуться, между бёдер мерзкая болезненная тяжесть, но тонкие неласковые губы Львова слишком близко, чтобы думать о чем-то ещё. — Мне отпущено? — хрипит он в губы Галицкого. Тот странно усмехается, замечая, что Харьков очнулся. Отстраняется почти брезгливо. — Якось іншим разом, гріхів за тобою багато.