Время как враг: обратный отсчёт до 1964‑го

***19 сентября 1964 год***

Поздно вечером в приёмное отделение клинической психиатрической больницы города N доставили пациентку. Как позже выяснилось, её подобрали на улице милиционеры — не то больную, не то пьяную, а может, просто «придуривающуюся». В коридоре поднялась возня: громкие шаги, мужской голос санитара и женские всхлипы. Павел Петрович, не дожидаясь вызова, накинул халат и на ходу натянул медицинские перчатки. «Опять, наверное, милицейский „подарок“», — мелькнуло у него. Их почти всегда привозили в одном виде: лицо в грязи, одежда — месяцами не стиранная, в пятнах от жирной пищи, засохшей крови и пота; их неизменно окружала такая вонь — едкий кислый запахом вперемешку с перегаром — что даже плотная медицинская маска была бессильна. Однако новоприбывшая пациентка кардинально отличалась от тех, что обычно поступали к ним. Ни зловонного смрада, ни какой-либо грязи на её лице или одежде не было. Язык не поворачивался назвать её бродяжкой или запойницей. Павел Петрович направился к пациентке, продолжая осматривать её издалека. Одежда — чистая, но какая-то… неправильная. На ней была чёрная юбка — до середины бедра. Немыслимо! Он отметил про себя, что даже самые дерзкие первокурсницы едва ли решились бы надеть такую короткую юбку на улицу. Верх наряда удивлял не меньше: белая лёгкая кофточка, обнажающая плечи. Да это неподобающе! Но больше всего его поразили колготки — чёрные, с замысловатым узором, словно кружевная вуаль на ногах. Чересчур экстравагантно! В руках она держала бежевый плащ, перекинутый через согнутый локоть. Его взгляд задержался на руках. Множество серебряных колец украшали тонкие изящные пальцы. «Похоже, она надела всё, что было в шкатулке», — усмехнулся он про себя. Длинные русые волосы собраны в хвост. На лице отсутствие типичной апатии или агрессивного настроя. Она стояла прямо, взгляд — не бегающий, не остекленевший. Он подошёл ближе. Санитар Дмитрий как раз проверял карманы её плаща на наличие каких-либо предметов, но она реагировала довольно спокойно — лишь изредка тихонько всхлипывала. Обычно такие осмотры проходили быстро и без церемоний: руки санитара уверенно шарили по карманам, голос звучал твёрдо, без колебаний. Но сейчас молодой парень вёл себя иначе — сдержанно, будто боялся сделать лишнее движение. Его поза не была угрожающей, а голос, когда он что‑то бормотал, звучал почти виновато. Видно было: он осторожничал, и причина лежала на поверхности — пациентка была миловидной. Доктор вздрогнул от неожиданности, когда холодная рука девушки перехватила его запястье. Девушка смотрела на него напряженно, сильно сжимая его запястье. Санитар настороженно шагнул ближе, однако Павел Петрович выставил свободную руку вперёд — мол, всё под контролем, не вмешиваться. — Я не сумасшедшая! Я… я приехала издалека. Очень издалека. И должна уехать завтра. — Для начала скажите, как вас зовут? — Даша. Дарья. Но это не имеет значения сейчас. — Я постараюсь вам помочь, Дарья. Меня зовут Павел Петрович, я заведующий приемным отделением, — сказал он мягко, осторожно освобождая запястье от её пальцев. — Давайте пройдём в мой кабинет. Там спокойнее. Вам нужно будет ответить на несколько вопросов — а потом уже решим, как действовать дальше. — Это вы называете помощью?! — она резко подняла взгляд, в глазах — испуг и недоверие. — Вы не понимаете. Мне нужно быть в другом месте. Если я не окажусь там к утру, всё пойдёт не так. — Что именно пойдёт не так? Она закрыла глаза, сжала кулаки, будто сомневаясь, отвечать или нет. Губы дрогнули, но голос прозвучал твёрдо: — Время.

***

В кабинете доктора пахло старой бумагой и хлоркой. В правой части кабинета, в углу, стояла кушетка. Слева у входа располагался прямоугольный деревянный стол, покрытый следами времени — царапинами, пятнами от кофе и чернилами. На нём стояла лампа с тканевым абажуром, излучавшая мягкий свет. Над столом висел портрет возрастного мужчины, а рядом был закреплён матовый плафон — с чуть более холодным светом. За окном — кромешная темень. Здесь, в этом смешанном свете, вырисовывался стеллаж, полный книг, календарь с выставленной датой, которую она не могла до конца осознать — 19 сентября 1964 год — и массивные настольные часы с маятником, убаюкивающие своим тиканьем. Близилась полночь. Павел Петрович расположился за столом. Сидя за ним, он казался слегка сжатым, его колени упирались в столешницу — высокий рост требовал большего пространства. На вид ему можно было дать около тридцати пяти лет. Черты лица — мягкие, почти юношеские: большие голубые глаза с длинными ресницами, пухлые губы. Но больше всего девушку поразило то, как контрастировали с этим почти детским лицом густые волосы, тронутые сединой, будто кто-то небрежно посыпал их пеплом. От этого девушке стало не по себе. Что такого случилось в его жизни, что он так рано поседел? Или… может, это врождённое? А между тем его пальцы неторопливо перекладывали бумаги, а усталый взгляд не отпускал её ни на секунду. — Расскажите подробнее, что вы имели в виду, — его голос звучал ровно, почти ласково. — Про время. Он не поверит. Конечно, не поверит. Если скажу правду — решит, что я ненормальная. Значит, нужно придумать что‑то правдоподобное. — Ах, вы об этом… — Даша махнула рукой, стараясь придать голосу лёгкость. — Простите, я, наверное, неправильно выразилась. Видите ли, работа не ждёт! Он приподнял бровь. — Я… в цирковой труппе, — выпалила девушка, удивляясь, как легко сорвалась с её языка эта ложь. — Мы гастролируем по стране, даём представления в маленьких городах. Завтра утром мы уезжаем — в новый город. Если я не буду на вокзале к нужному часу, они уедут без меня. — В цирковой труппе? — Павел Петрович слегка наклонил голову. — И как же она называется? Даша на секунду замешкалась. Взгляд упал на лампу под абажуром: её матовый купол рассеивал свет так, что на стене дрожало круглое сияние. — «Золотой шар», — наконец произнесла она, и название вдруг показалось ей удивительно подходящим. — Что‑то не припомню никаких афиш. В нашем маленьком городке такие события обычно громко обсуждаются. Она улыбнулась, стараясь выглядеть непринуждённо, но внутри у неё всё сжалось. Ногти впились в ладони так сильно, что на коже остались следы. Взгляд скользнул к портрету мужчины на стене. Только сейчас она обратила внимание на надпись ниже: «Никита Сергеевич Хрущёв». Ага! — Работаем по частным заказам… Для п-п-партийного начальства и их семей. Там, знаете, строго: никаких афиш, только пригласительные. Где‑то в глубине отделения раздался протяжный скрип двери. Может, кто-то из пациентов пошёл в туалет. Разрешают же им выходить в туалет после отбоя?.. — И вы артистка? — Нет. — Она подумала о своём колледже. — Я… художник-модельер. Шью костюмы, помогаю артистам быстро менять одежду во время представлений. Не самая заметная роль, но без меня им туго придётся. «Почти правда», — мысленно усмехнулась она. Она и в самом деле училась на модельера в колледже дизайна и декоративного искусства. Только не в 1964‑м, а в 2025‑м. Да и с цирком она никак не была связана. Разве что однажды посетила цирковое представление в детстве. Доктор вдруг сменил тон — в голосе проступила неожиданная мягкость. Сработало, ну надо же. — Помню, в детстве я очень любил ходить в цирк. Настоящий, с шатром. Там выступала талантливая артистка — и кроме того она создавала замечательные костюмы своими руками. Я часто сидел рядом и наблюдал, как она их шьёт. — А вы… вы её знали лично? — осторожно спросила она, внутренне ликуя, что он перевел тему. Павел Петрович медленно кивнул, едва заметно поморщившись — словно он прикоснулся к чему‑то хрупкому, что нельзя тревожить. — Это была моя мать. — Она ещё выступает? — Не знаю, я давно её не видел. — Он резко выпрямился, словно очнулся. — Расскажите лучше, почему вас задержали милиционеры? — Разгуливала одна поздно ночью, к тому же без документов. Ну и одежда, видимо, показалась им странной. — «Странной» — это ещё мягко сказано, — произнёс он с ухмылкой на губах. Она пожала плечами: — Я часто экспериментирую с одеждой по долгу работы. Не думала, что это может стать поводом для задержания. — Дарья, ваш… кхм… неординарный внешний вид нарушает общественный порядок, тем более в ночное время суток, вы должны это понимать! А милиционеры, — заключил Павел Петрович, — просто не захотели возиться с бумажками. Правильно. Легче же к нам отправить. — Моя работа связана с дизайном костюмов. Я тестирую образы, ищу сочетания, фиксирую реакции. Это не хулиганство — это исследование. Разве за это задерживают?! — Ладно, исследовательница. Давайте не будем спорить! Скажите, где остановилась ваша труппа? «Придумай что‑нибудь обычное», — мысленно приказала она себе. И тут же всплыло: «Центральная». Логично — такие гостиницы есть почти в каждом городе. — Гостиница «Центральная». — А во сколько у вас завтра поезд? Она прикинула в голове: 9:10 плюс-минус десять минут — это момент перехода. Значит, завтра в это время она должна быть на том же месте — а именно в стенах своего колледжа. Если опоздаю — застряну здесь. Надолго. — В 9:10. Но сначала нужно заехать в гостиницу. За вещами и документами. Поэтому я бы хотела отправиться туда как можно скорее! — Я понимаю, Дарья. Но посмотрите на часы: сейчас уже полночь. На улице небезопасно, да и транспорт уже не ходит. В этот момент за стеной раздался протяжный стон, переходящий в невнятное мычание. Даша вздрогнула, но тут же заставила себя снова посмотреть на доктора. Его лицо оставалось спокойным. — Павел Платонович... — Павел Петрович. — Простите, да, Павел Петрович, может, я на такси? Он покачал головой: — В это время — ни за что. Может случиться всё что угодно. Особенно когда вы одеты так… необычно. Затем он указал на узкую кушетку в углу кабинета, стена над ней была покрыта старой штукатуркой, которая в некоторых местах осыпалась, обнажая грубую сероватую основу. — Я принесу чистую подушку и одеяло. Останетесь здесь до утра. Я сменюсь в 7 — тогда и отвезу вас к гостинице. Отказов не принимаю. Это мера предосторожности. Павел Петрович вернулся с подушкой и тонким одеялом. Положил их на край кушетки и задержал взгляд на Даше. — Если понадобится в туалет или ещё что, скажите. Я буду здесь. Поработаю. Он выключил верхний свет. Кабинет тут же погрузился в полумрак — лишь небольшой островок тёплого света от абажурной лампы очертил пространство вокруг письменного стола. Даша легла, подтянула колени к груди. Прижалась к одеялу. Ткань пахла, словно только что из прачечной, — специфический аромат хозяйственного мыла и утюженного хлопка, — но сквозь него пробивался всё тот же навязчивый запах хлорки. Мысли крутились, цеплялись за детали: портрет на стене, тиканье часов, тени, пляшущие на оштукатуренной стене, звук пера, цепляющегося за бумагу. Но постепенно шум отступил, очертания предметов размылись, и она провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений.

***

Проснулась она от лёгкого прикосновения к плечу. — Дарья. Без пятнадцати семь. Она резко открыла глаза. В кабинете царил бледный предрассветный свет. Павел Петрович стоял рядом — свежий, собранный, будто и не провёл ночь за столом. На его лице практически не было следов усталости. Он уже снял халат и предстал в обычной одежде: тёмные прямые брюки, строгий коричневый пиджак из плотной ткани и светло-голубая рубашка — под цвет его глаз. Просто и со вкусом, и при этом всё по фигуре — словно сшито в ателье. — Вы совсем не спали? — пробормотала она, пытаясь собраться с мыслями. Он слегка улыбнулся: — Нужно было кое-какие дела закончить. Даша приподнялась на локте, огляделась. Часы на столе показывали 6:46. Бумаги, с которыми он работал ночью, были аккуратно сложены в стопку. — Я готов вас отвезти, — сказал он, отступая к двери. — Но сначала — умыться и выпить чаю. У нас есть время. Он отвёл её в служебный туалет рядом с кабинетом. Выдал мыло, зубную пасту и расчёску. Поблагодарив, она взяла предметы. Тут же усмехнулась про себя абсурдности ситуации: сервис в психиатрической больнице почти как в санатории. Умываясь, она ловила своё отражение в зеркале — бледное лицо, разводы туши, стекающие по щекам, заметные синяки под глазами. Вода смывала грязь и усталость, но не тревогу. Пока она была в туалете, он успел вскипятить воду небольшим кипятильником — такие она видела только в старых фильмах прежде. Когда она вернулась, всё уже стояло на столе. Пока они пили чай, за дверью началось движение: слышалось шарканье подошв по линолеуму, кашель, приглушённые голоса. В целом — как в самой обычной больнице. Не такое уж это и страшное место — психиатрическая больница. Минут через пять они закончили завтракать, и он быстро прибрался. — Наденьте плащ и застегнитесь, чтобы не привлекать внимание. Ничего не бойтесь и постарайтесь не смотреть на пациентов, — твёрдо сказал Павел Петрович, накинув элегантную коричневую шляпу, которая висела на крючке у двери. Они вышли в коридор. Пациентов было немного, и большинство производили впечатление совершенно обычных людей: кто‑то неспешно прогуливался, кто‑то мирно беседовал с санитаром и медсестрой, кто-то читал. Всё выглядело настолько рутинно, что она почти забыла, где находится. Даша шла следом за доктором, стараясь не рассматривать пациентов, но один человек у окна невольно приковал внимание. Он сидел и разговаривал сам с собой — тихо, монотонно, словно зачитывал бесконечный список. Его пальцы нервно перебирали край халата, а глаза, казалось, смотрели куда-то сквозь стену. Внезапно он замолчал. Голова медленно повернулась в её сторону. Взгляд устремился прямо на неё. Он рывком встал и двинулся по направлению к ней. — Ты… — голос пациента прозвучал неожиданно громко. — Ты тоже видишь цифры в пятнах? Она замерла, отступив на полшага. Павел Петрович резко обернулся. Доктор мгновенно оказался между ними, мягко отстраняя пациента. — Всё в порядке, — его голос звучал ровно, почти убаюкивающе. — Возвращайтесь на место. Пациент медленно отступил, бормоча что‑то невнятное и возвращаясь к своему стулу у окна. — Идёмте, Дарья, — успокаивающе произнёс Павел Петрович, видимо, заметив, как дрожат её руки. Прежде чем выйти из отделения, доктор громко попрощался с персоналом и пациентами. Дарья незамедлительно последовала за ним на улицу. Холодный осенний ветер тут же пробрался под одежду. К счастью, на ней был плащ, который немного спасал ситуацию. Моросил мелкий дождь — не ливень, а скорее туманная взвесь, оседающая на волосах и ресницах. Она втянула носом влажный воздух, пытаясь уловить знакомые запахи осени: прелых листьев, мокрого асфальта, опавших и чуть забродивших яблок в траве. Ей вдруг отчаянно захотелось оказаться в любимом кафе, заказать облепиховый чай и осознать: вот он, обычный день. Перед парами в колледже. Большего и не надо. Но вместо этого она ощутила лишь запах столовой, распространившийся по территории больницы. В воображении тут же возникли унылые детали: разваренная овсяная каша и разбавленный сладкий чай в огромной алюминиевой кастрюле. Павел Петрович направился к белому респектабельному автомобилю на парковке. «Волга!» — она не смогла сдержать удивления. Даже ей, не особо смыслящей в автомобилях и плохо помнящей историю, было ясно: в 1964 году такая машина не могла принадлежать рядовому врачу. Он обернулся, дожидаясь, когда она подойдёт. Затем усадил её на пассажирское место, обошёл автомобиль и сел за руль.