Провал

Арена уже почти пуста. Минут 15 так назад здесь была огромная толпа народу. Повсюду бегали журналисты, репортёры. Трибуны гудели, кричали. Гул и звон были такие громкие, что, казалось, начинали резать слух, и из ушей Ильи вот-вот польется кровь. Награждение. Кто-то гордится победителями, кто-то возмущается несправедливым оценкам судей. А кто-то бьёт тревогу: "Илья Малинин, любимец публики, непобедимый "бог четвертных", провалился на самое дно и завалил всю программу!" Сам же, так называемый, "бог четвертных", совсем не понимал, что конкретно сейчас произошло. В голове не осталось ничего, кроме опустошения. И полнейшего разочарования в себе.

***

До выхода осталась минута. Одна гребная, чертова минута. В глазах — растерянность, в ушах — белый шум, а в движениях — неуверенность. колени дрожат, подкашиваются, не хотят слушаться. Предсказываемый всеми "Олимпийский чемпион",ведёт себя совсем не так, как обычно: оглядывается по сторонам, переминается с ноги на ногу, теребит костюм. Вот-вот все закончится, Илья. Соберись. Его объявляют. В глазах людей, смотрящих на него, гордость, надежда. На него возложили огромную ответственность, нагадали кучу медалей, и никто в нем не сомневался. Малинин чувствовал нутром, как это на него давит. Чувствовал, как что-то внутри него ломается. Что-то обрывается. Обрывается и падает в пропасть. В темную, неизведанную пропасть, у которой черт знает какая глубина. Илья чувствовал, как лёд уходит из-под ног, как он начинает теряется. Понимал, что слабеет, понимал, что устает, и это понимание с каждым днём становилось все невыносимые и невыносимее. Но нет места для слабости здесь, на олимпиаде, к которой он шел так долго. Нет места. Нельзя. Запрещено. Не допускается. Здесь оказываются только сильные люди, он не имеет права провалиться. Не имеет... ...И вот, рвано выдыхая, Илья выходит на лёд. Все будет хорошо. А будет ли? *** —Ужасный прокат! Как ты мог себе такое позволить, Илья?! Ты сдался! Позор, Илья! Восьмое место! Я так долго и старательно готовил тебя ко всему этому, а ты... Разбил все. В пух и прах. —Пап, но я... Дверь раздевалки хлопает. Да с таким грохотом, что Малинин, как ему показалось, на несколько секунд оглох. Ничтожество. Разочарование. Провалился. Провалился. Провалился. Как можно было, вот так?... Как можно было, загаданному всеми олимпийскому чемпиону, так обложаться!? Как... ..Восьмое место? Как так получилось?.. Илья не двигался, его глаза были сведены в одну точку, а в горле у него, казалось, началась засуха. Просто пустыня. Да и на душе тоже. Сухой, никчёмный песок. Ни расцветающих красивых цветов, ни зеленеющих деревьев. Только песок. А дальше: сплошная пустота, ничего. Он разочаровал всех: маму, папу, болельщиков, его преданных фанатов, его, наконец, страну, и, прежде всего, себя самого. Все давно выходило из-под контроля, лезло наружу сквозь маску уверенного в себе фигуриста, у которого совсем нет проблем. Как Малинин осознал то, что, кажется, начинает терять рассудок, он просто поплыл. Прыжки на тренировках получаться перестали, и он каждый раз преземлялся на холодный, жёсткий лёд. Чувствовал, как начинает дрожать изнутри, а затем и снаружи: Илья так и подрагивал, смотря тренировки и выступления у других. На вопросы все ли в порядке отмахивался холодом, да и простым волнением. Простым волнением. Да уж. Илья не ожидал такого провала. Был не готов морально. Совсем. Он боялся. В глубине души знал, что медаль не возьмёт, знал, что тяжесть на плечах уже такая существенная, что ему ничего уже не поможет. Надеялся, думал, что попадет в пятерку, но нет. Восьмое место. Малинин сползает по стене раздевалки и садится на холодный, жёсткий пол. Такой же, как и лёд. Лёд, на который он упал два раза. Два раза. За одну произвольную программу. Зачем? Почему? Как? Что случилось с ним? Он уже не знает ответы на эти вопросы. Он не хочет знать ответы все эти гребные вопросы. По щеке стекает первая слеза, вторая. И вот блондин уже рыдает. Совсем как маленький мальчишка. Откровенно, громко, по-детски. Обиженно, озлобленно. Фигурист буквально вжимается в угол, руками хватается за волосы. Дрожит, нет, трясется, плача навзрыд. Какая уже разница, если он и так не смог проконтролировать, так и не смог удержать свою маску? Коньки, которые он так и не снял, рябили в глазах. Хотелось выкинуть, хотелось больше не видеть их. Никогда. Теперь Илья даже не знал, можно ли называть его фигуристом после такого? Заслуживает ли он такого звания? Малинин, казалось, слышит треск своего собственного сердца. То, как он откатал, это... Это правда позор. Такой стыд и позор, что, наверное, таких слов английском и русском языке ещё не придумали. Илье страшно. Страшно взять в руки телефон, страшно увидеть там кучу уведомлений, сообщений. Кучу статьей в интернете: "Илья Малинин упал в прокате два раза, делал бабочки и попал на восьмое место! В чем же все-так дело: в его ментальном состоянии или же в чем-то другом?" Перед глазами, помимо размытой картинки из-за нескончаемых слез, начинают проявляться черные пятна. Ощущения такие, будто ещё чуть-чуть и Илья, прямо здесь, в этой холодной раздевалке, упадет в обмарок. И никогда больше не проснется...Наверное. Но вдруг, помимо своего отчаянного плача, Малинин слышит какой-то потусторонний звук. Пугающий, страшный, тревожный. Кто-то знал, что он в раздевалке? Его слышали? Кто-то услышал его жалкий плач? Ох, нет-нет-нет!... ...Тогда его репутация точно разобьётся вдребезги. Окончательно. Кто-то поворачивает ручку двери. Илья думает, что попал. Что больше не выберется, что там могут быть журналисты, которые записали весь его плач, и, сейчас, наверное, будут записывать его лицо. Красное, жалкое, просто мокрое от слез, которые так и идут, не собираясь заканчиваться. И, главное, запишут его взгляд, в котором одновременно мешается и боль, и обида, и злоба, и, противоречащая всему этому, пустота. А затем это просто выложут во все соцсети, с каким-нибудь позорным заголовком. Илья, явно готовясь к такому сценарию, заранее зарывает заплаканное лицо куда подальше к себе в прижатые колени, и старается плакать как можно тише, но выходит, если честно, из рук вон плохо. Ручка поворачивается медленно, неспеша. Неумолимые журналисты, наверное, так бы не сделали. Но кто это может быть, кроме как они? Малинину показалось, что прошла целая вечность нагнетающего ожидания, и вот, в раздевалку кто-то заходит. Молча. Без лишних, странных вопросов, которые окончательно бы свели Илью с ума. Этот неизведанный кто-то, щелкает замком на двери, кажется, мнется некоторое время у входа, но все же проходит в глубь комнаты, прямо к плачущему фигуристу. Всхлипы не утихают, дыхание не выравнивается. Ситуация SOS. Малинину хоть и интересно посмотреть, кто это всё-таки пришел, и вообще зачем, но поднимать голову он не станет. Вдруг всё-таки журналисты, отчаянно пытающиеся сделать вид, что это не они вовсе, лишь для того, что бы записать хоть что-то. Но, помимо всхлипов и плача Ильи, неожиданно по раздевалке эхом раздается спокойный, размеренный, чуть хрипловатый и почему-то запыхавшийся голос: —Ты...Ты как? Водички хочешь? Не получив ответа, хозяин голоса уже уверенным шагом сокращает расстояние между ними и присаживается на полу где-то рядом. Кажется, совсем рядом. Будь бы Малинин в адекватном состоянии, он бы быстро распознал кому принадлежит этот голос, но сейчас его голова не думает. Совсем. Заплаканный, он хочет что-то ответить, но ком то и дело застрял в горле, которое и так сжато хваткой неоправданных ожиданий. Вместо дельного предложения, да хоть простого согласия в одно короткое слово, вылетает очередной всхлип. Илья трясется, и вот-вот у него уже не останется сил сдерживать в себе этот грёбаный плач. —Илья... И тут приходит осознание, как свалившийся комом на голову снег. Пришедший, это ни абы кто, а Петр. Петр Гуменник. Петр, нейтральный фигурист, оставшийся "без страны". Петр, ужасающе артистичный, спокойный, даже в какой-то степени свободный. Петр, который откатал сегодня так идеально, что для восхищения слов не находилось. Петр, которому нерационально занизили баллы халатные судьи буквально ни за что. Сам Малинин, будь бы судьей, поставил бы Петра на третье, а то и на второе место! По телу прошла крупная дрожь. Нет, он не заслужил сидеть рядом с ним. Блондин так и не сказал ему ни слова. Лишь только всхлипы и рваные выдохи становились вновь все чаще и громче. Илья еле держится на краю. Петина рука, теплая...обжигающе теплая, ложится на его плечо. —Послушай. То, что ты занял восьмое место, не отменяет тот факт, что ты...- И тут Малинин взрывается. Отрывая голову от колен, он снова хватается руками за волосы, да так беспощадно, что Петя пугается. Но посмотреть на собеседника Илья так и не набирается смелости. Лишь ещё сильнее вжимается в угол. Эмоции все таки взяли вверх. —Мне...Мне не нужна твоя жалость! Уходи! Уходи, прошу...—Илья сам от себя не ожидал такого тона. Он не хотел язвить, не хотел злиться, но в такие моменты все происходит само собой. Собеседник молчит. Это напрягает. Слишком напрягает. Хотя Малинин сам его перебил, попросил заткнуться и даже приказал уйти. На самом деле несчастный фигурист совсем этого не хочет. Не хочет, но говорит обратное. Гуменник молчит, но не уходит и даже не отстраняется. Ни на миллиметр. Блондин ему за это премного благодарен, хотя сам только что твердил, что бы тот уходил. Петр спускает руку с плеча на спину Ильи, и начинает поглаживать. Осторожно. Малинин соврал бы, если бы сказал, что его это не успокаивает. И соврал бы, если бы сказал, что гуменник совсем не тот, от кого он хотел бы получить поддержки в такой трудный момент. И Петя ждёт. Терпеливо ждёт, пока сидящий рядом сам начнет открываться. Знал, что рано или поздно начнет. И не прогадал. Рыдание становилось громче, и, все же, Илья, сквозь всхлипы и слезы, со злобой и горечью одновременно, мямлит: —Я всех подвел... Я всех подвел! Я сплошное разочарование! Неудавшийся фигурист! Просто жалкое ничтожество...Провалился на самое дно. Я должен был выиграть, на меня ставили, на меня...А я... Я...Меня... — заикается, запинается, теряется. Бросает одновременно и в холод, и в жар. Спросите, как? Да Малинин сам не знает. Он не знает больше ничего. Петр удивляется. Он знал, что Илья как минимум базу русского языка он понимает, но что бы вот так? Он что, все эти оскорбления для себя учил? Хранил для того, что бы при своем падении однажды ими же себя затопить? Гуменник задумывается, и на несколько секунд его рука останавливается. Он подмечает, как Илья сжался ещё сильнее, хотя куда уж там. Петя неконтролируемо улыбается краешками губ, но тут же смахивает эту ухмылку со своего лица, а то, не дай бог, Малинин подумает, что он насмехается над ним. Громкий всхлип, и блондин продолжает: —Я должен был... Должен был откатать идеально! Я подвел своих родителей, подвел друзей, подвел фанатов...Подвел...Подвел... Подвел свою страну, в конце концов! Меня, должно быть, все ненавидят...Не знаю, почему ты не ненавидишь. Или, может, ненавидишь, просто делаешь вид, для того, что бы потом все своим подписчикам в подробностях рассказать и посмеяться! Я...Я просто ужасен... — Илья начинает понимать, какой бред и кашу он несёт, и как все начинает терять смысл, но раз уж начато, то надо закончить... ...Но тут уже Гуменник не выдержал. Возмутился, наконец, в край, и все же перебил: —Во первых, Ты никому ничего не должен. Во вторых... никто тебя не ненавидит. Ты даже не представляешь, сколько людей тебя поддерживают в соцсетях. Если и найдутся индивиды, что тебя "ненавидят", то их затоптают и размажут об стенку, без шансов на выживание,— Петя усмехается,—И нет, Илья. Ты не ужасен. Тебя даже близко к этому слову нет, знаешь. Ты потрясающий. Ты все такой же великолепный в глазах других людей, несмотря на твои падения. И в моих глазах тоже. Его голос был невероятно успокаивающим и убаюкивающим, как колыбельная. Малинин немного взбудоражился и смутился от последних сказанных Гуменником слов. Открыл было рот, что бы возразить, но что-то не пошло. Он просто решил молча дослушать, словно чувствуя, что Петр ещё не всё сказал. —...Я не знаю, за кого ты меня принимаешь, что бы думать, что я тебя ненавижу и смеюсь над тобой. Нет, ни за что. В моей стратегии такого пункта, к счастью, нету. Даже не надейся и не думай, что- Неожиданно голова Ильи валится на плечо Пети. Последний замолкает. Наступает, как блондину кажется, просто гробовая тишина. Он уже начинает думать, что его вот-вот оттолкнут, но нет: Гуменник убирает руку со спины Ильи, и, осторожным движением, будто боясь спугнуть, запускает свою руку в мягкие пряди Малинина. Илья плавится. Уже безвозвратно. — Я принимаю тебя за прекрасного, идеального фигуриста, который должен был находиться на пьедестале, — неожиданно для себя признается Малинин — но судьи такие звери, что не поставили твой шикарный прокат даже на четвертое. Это...это так несправедливо. Это даже хуже, чем мой сценарий... А тебе даже не обидно. —Ну, не то что бы. Обида-то есть. Но моей целью было доказать им, что я способен. Что я могу, что я умею. А какое место я там займу меня уже не тревожило, — Петр вздыхает — просто потому что я изначально знал, что ничего не займу. Гуменник говорит это с таким необыкновенным спокойствием, с такой простотой, как будто это не он совсем недавно прыгнул пять четверных перед большой толпой народу. Илья бы на его месте уже давно бы сломался, треснул. Хотя он и на своем месте делает тоже самое. В прочем, неважно. —Но ты! Ты..! — слова почему-то снова начинают застрявать в горле. Малинин уже сам не знает почему. От несправедливости, от своего позора или от того, что Петя пришел к нему и тратит свое драгоценное время на то, что бы его поддержать. Просто быть рядом. Вроде только недавно Гуменник начал видеть прогресс от своих слов поддержки, и тут Илья снова начинает рыдать, с новой силой. —Ну и ну. Иди сюда. Петр всем корпусом поворачивается к блондину, и распахивает свои руки для объятий. Малинин польщён, смущен, одновременно чувствуя, что этого не заслужил. Но моральное истощение дало о себе знать и он, устраиваясь поудобнее, мгновенно рухнул в теплые объятия, которые ему были так нужны сейчас. На мгновение Гуменник думает, что Илья просто упал в обморок, но слыша продолжающиеся жалобные всхлипы и вздохи, он выдыхает. Прижимает ближе к себе, и зарывается уже обеими руками в блондинистую копну волос. А Малинин тает, тает в этих прикосновениях. В ушах не остаётся ничего, кроме белого шума. Но в этот раз он не раздражающий, в совсем наоборот. Ну и голос Пети. Мягкий, ровный, добрый, который время от времени тихо говорил разные слова поддержки. Теперь нет никакого восьмого места. Никакого позора, никакого разочарования и провала. Опустошение в груди заполнилось чем-то иным, раннее Илье ещё незнакомым. Чем-то теплым, согревающим. Чем-то, успокаивающим душу, что недавно металась в сомнениях. Чем-то, что вновь принесло гармонь в голову, недавно затуманенную чувством вины, стыда и разочарования. Теперь здесь только он и тот, кто не оставил его. Петя Гуменник. Малинин отстранился, что бы впервые за весь этот скандал посмотреть в глаза собеседнику. Чистые, но при этом все ещё полные слез голубые глаза бегали по лицу Петра, изучая каждую черту, родинку. Илья невольно подметил у себя в голове, что Гуменник чертовски привлекателен, но тут же отогнал ненужную мысль куда подальше. Хотя, наверное, он уже сделал такой вывод, ещё тогда, когда смотря на его тренировки Гуменника, у него случайно вылетело: "Он восхитителен..." Малинин остановился на глазах. Зелень. Такие добрые, такие прекрасные. Кажется, он начинает теряться в них. Смотря друг другу в глаза, они уже не знают, сколько времени прошло. В целом, сколько прошло с того момента, как Гуменник, ища Илью, (не дай бог что с собой может сделать этот эмоциональный фигурист, который уже прямо на льду начал терять контроль над своими чувствами и закрывал лицо руками), вдруг услышал отчаянный плач из раздевалки, и, поняв, кому он принадлежит, не захотел оставлять все так. Малинин, пытаясь утихомирить бурю эмоций, хотя внешне был довольно спокоен в отличии от того, что было пару минут назад, не сдерживается, и целует Петю в краешек губ. Смазанно, быстро, даже как-то по-детски, но очень нежно и чувственно, будто боясь навредить. И тут же зарывается обратно куда-то в шею Гумменика, боясь того, что он увидит в его глазах после этого, наверное, даже эгоистичного поступка, как сначала показалось Малинину. Петя замирает в ступоре. Руки, до этого заботливо глажущие затылок Ильи, останавливаются. Блондин подумал, что зря нарвался и уже готовился к наихудшему из всех исходов, но Гуменник, спустя какое-то время, продолжает методично гладить его по пшеничным волосам, и даже не отстраняется, наоборот, прижимает ближе. Малинину кажется, что он вот-вот замурчит как кот от удовольствия. И, уже почти провалившись в сон, он чувствует нежный, почти невесомый поцелуй в макушку.

***

..Блондин не знает, сколько времени прошло. Он не понял, заснул он, или нет, может просто был в полудрёме, но в конце концов, будто сквозь пелену слышит: —Эй...Ты уснул там что-ли? Голос Пети уставший, но почему-то довольный. По телу Ильи проходит дрожь, как будто его облили холодной водой. Он ворочается и мычит, но, к счастью, у него всё-таки получается составить предложение. —Сколько...Сколько времени? Я отключился?...— голос был тихим, хриплым, сонным, и таким безмятежным, будто Малинин и не здесь вовсе. —Один час ночи. Может быть, два.—отвечает, с неопределнностью, Гумменик, — вставай давай, горе ты луковое. Илья поёрзал, пытаясь вспомнить всё, что происходило до. Осознание приходит постепенно, вкрадчиво. Блондин резким движением прячет свое раскрасневшееся лицо куда подальше, и предпочитает не двигаться, что бы его не вышвырнули тут же. —Ты чего? — максимально простой вопрос, на который Малинин почему-то не сразу находит ответ. —Ты это...Прости меня, — Илья запинается — за всё. За то, что наговорил, за то, что язвил, и за... —нервно сглатывает, сжимается в комок — ...за тот поцелуй. Я просто...Просто...—и не находит слов, что бы оправдать свой, как он считает, эгоистичный поступок. А Гуменник молча отстраняется. Смотрит пристально в голубые, как небо, глаза Малинина, и, аккуратно беря его лицо в свои ладони, притягивает к себе. Будь, что будет. Илья ошеломленно хлопает глазами какое-то время, но за секунды возвращается в реальность и обвивает шею Пети руками. Последний же одну опускает на талию, второй вновь зарывается в волосы. Малинин еле держится, что бы не застонать в губы от удовольствия. Поцелуй выходит нежным-нежным, неторопливым, но с нотками страсти. Оба тонут в этих ощущениях. Наслаждение — это лишь малая часть того, что они испытывают. Илья начинает забывать, как дышать. Отрываясь друг от друга на жалкие, кажется, миллисекунды, они целуются снова и снова. Петра накрывают вылившиеся в миг чувства, которые, оказывается, были ещё с самого начала, но ему так мастерски удавалось их игнорировать, что он, кажется, про них забыл. И отлично, ведь если бы они продолжали звенеть где-то в голове, то он был бы где-то 10, а то и ниже, учитывая то, что откатав чистую программу, его с горем пополам поставили на 6. Минуты идут, а воздух в лёгких не вечный. Они наконец отстраняются друг от друга, раскрасневшиеся, тяжело дышащие. Смотрят. А что вообще нужно говорить? А нужно ли? Гуменник первый нарушает тишину. —Доволен? — с доброй, но самодовольной насмешкой. Голос захрипел ещё сильнее, чем обычно, и Петру на секунду показалось, что он вот-вот разучится говорить. —Не то слово...—пытаясь отдышаться и прийти в себя, произносит Илья так, будто только что пробежал марафон. Гуменник потрепал Малинина по волосам и посмеялся. —Ты бы видел себя сейчас. —На себя посмотри!