Обычный

      Он корчит рожу, пытаясь улыбнуться, самому отвратно, фанатам нравится; приветливо взмахивает ладонью публике и камерам, выскальзывая на лед.       Сегодняшний день ощущался неправильно, неприятно, как тускло мерцающий свет лампочки. В уши ударяет собственный голос из программы, несколько эгоистично, по его мнению, но спокойные тона помогают обрести крупицы стабильности, мысленно собраться.       Он не готов, но первый прыжок удачен. Перед глазами переменно мутнеет. Следующий — бабочка. Почему тот же российский фигурист откатал безупречно, не считая нескольких недокрутов, которые ему свойственны? Он наблюдал за ним. Невозможно оставаться таким беспристрастным, учитывая все давление, оказанное на него, однако у Гуменника получается. Это раздражает. В чем его проблема?       Малинин приехал на соревнования как Олимпийский чемпион — победитель со стопроцентной вероятностью, таким и должен уехать. Несмотря на сорванный аксель, музыка продолжается, лутц чистый. Тело движется машинально, первый шаг, второй. Сдвоенный риттбергер — не четверной.       Прыжки — визитка Ильи. Кто он без них? Среднестатистический фигурист. Он был обязан доказать самому себе, что может, даже если мышцы ноют от усталости, рот наполняется металлическим привкусом и каждый вдох дается с хрипом и через боль.       Четвертной лутц — падение. Такого не может быть. Малинин не умеет проигрывать, в первую очередь себе, во вторую — остальным. Боль в ноге от падения почти не чувствуется, уступая бушующим эмоциям, проявляющимся в кривящихся губах, напряженности тела, сжатых до болезненного скрежета зубах.       Программа заканчивается еще одним падением, несмотря на чистый каскад, наконец-то его отвратительный голос замолкает. Он не чувствует тела, руки автоматически закрывают лицо, в уголках глаз скапливаются слезы — не время; не слышит привычного шума аплодисментов, в голове — могильная тишина.       Восьмое место. Ужасный прокат, наверное, худший за его историю. Эмоции остаются не выплеснутыми, он подавляет слезы, ком в горле не дает сделать и вздоха, но у него получается. Отец даже не смотрит на него, он — разочарование. Жизнь идет своим чередом, оставляя Малинина где-то между.       Он помнит испуганные глаза Михаила, действующего победителя этой Олимпиады: он заслужил, он смог собраться и откатать программу, не как Илья. Этим стоит гордиться, о чем он и сообщил ему, выдавив слова поздравления; помнит небрежный комментарий СМИ, в котором винил только себя, а потом — пустые коридоры ледовой арены.       Сочувствующие взгляды окружающих, унижающая жалость в действиях: движениях рук, грустных улыбках — от этого становится тошно. Не помнит как, но он доходит до номера и осторожно закрывает дверь, замок щелкает, и по темной комнате проносится тихий вздох облегчения.       На глаза наворачиваются слезы, мутной пеленой застилая взгляд, он оседает на пол, с нервозностью стягивая с себя олимпийскую одежду, губы некрасиво кривятся. Руки с раздражением впиваются в светлые волосы, тело бьет мелкая дрожь.       На ум приходит чертов русский без рейтинга, с заниженными оценками, но с, как кажется, неиссякаемым спокойствием, непоколебимой верой в себя и уверенностью. Илья опустился ниже по табличной сетке, это знание убивает: как когда-то на юниорском чемпионате. В бессилии он бьет кулаком о пол, на костяшках образуются покраснения, ему нравится.       У Петра нет отличительных внешних характеристик: темные волосы, спадавшие до плеч, загорелая кожа, нахмуренные брови, карие глаза без явной искры, наоборот, холодные и спокойные, как лед, как и его катание: «обычный» — поставил диагноз Малинин при первой оценке фигуриста на экране телевизора.       А Илья, будто искупанный в лучах солнца и объятьях славы, с ярким пламенем внутри, светлыми волосами, открытой улыбкой и теплыми голубыми глазами, характерными для славянской внешности, олицетворяет собой индивидуальность. Звание «бога» наступающее на пятки, постоянные четверные прыжки и фирменное сальто создают неповторимость Малинину.       Но сейчас он «обычен», а Петр нет. Гуменник чисто откатал свою программу, проживая ее как в последний раз, когда Илья разбился на осколки стекла прямо на льду, поспешно пытаясь собраться заново, но безуспешно.       На тренировочных прокатах все было также: проклятый Гуменник стоял возле бортика с непринужденным лицом, зная все о Малинине — его нескончаемый страх, мысли, пожирающие изнутри, сомнения, что ядовито расползались в груди. Каждое падение и каждая бабочка сопровождались понимающим отблеском в карих глазах.       Илья не заметил, в какой момент Петр занял каждую секунду его свободного времени, как он постоянно искал того глазами, находя опору в его бесстрастном и спокойном образе. Мимолетное пожатие рук при встрече, у Петра руки грубее, крепче и больше. Короткие дружеские разговоры в перерывах между прокатами. Банальное «привет». Гуменник, несмотря на выраженный акцент, достаточно хорошо понимал английский.       Он посетил его тренировку, отчаянно пытаясь унять нервозность и ощущение приближающегося краха, позволяя чистоте заполнить разум, раз в жизни ни о чем не думать. Его пристальный взгляд с искрами восхищения следил за каждым шагом Петра, небрежным движением ладони, легким прыжком четверного. Он ошибался.       Слышится тихий, неуверенный стук в дверь. Изначально Илья игнорирует посторонний шум, погружаясь в мысли еще глубже, отстраняясь от мира.       Стук повторяется с новой силой, постепенно переходя в настойчивое тарабанье, на секунду происходит заминка, со слабым щелком замок проворачивается. Он помнит, что закрылся. Дверь молчаливо приоткрывается, освещая темный номер.       Свет ударяет по заплаканным глазам Малинина, тот поспешно отворачивается, скрывая лицо от незванного посетителя в коленях. На мгновение задержавшись, силуэт прикрывает за собой дверь, убирая раздражающий фактор.       — Илья? — Полувопросительно раздается отвратительно знакомый голос с русским акцентом.       Малинин кривит губы от раздражения и на вдохе отвечает: — Петр, уйди. — Звучит хрипло и резко, непривычно, небольшое подрагивание голоса в конце выдает состояние с потрохами.       Доносятся торопливые шаги — Гуменник входит в его поле, заполняя окружение терпким запахом духов, что-то, напоминающее по созвучию нотки роз, тех самых, которые кидали на лед после его короткой программы. Малинин никогда особо не разбирался в цветах. Порыв воздуха подсказывает, что Петр присаживается напротив, рассматривая названного Олимпийского чемпиона.       — Могу я? — Рука повисает в воздухе, ожидая ответа. Малинин собирает последние остатки самодостаточности и отрицательно мотает головой, говорить сложно. Ему не нужны унизительные жалость и сочувствие соперника.       Шумно выдыхая, Гуменник опускается на пол. — О, эм... Я, извини. — Голос наполняется чем-то противоречивым. Илья не может разобрать, да и не пытается.       Неловкое извинение повисает в воздухе, оставляя за собой след невысказанных эмоций. Проходит минута и двадцать три секунды. Он считает, для чего — неизвестно.       — Я просто думал о тебе, и...— Петр звучит впервые растерянно, будто сожалея о своем приходе. Непродуманный план — это не характерно для него.       Илья резко приподнимает голову, тянет руку, хватаясь за одежду и притягивает Гуменника к себе, накрывая его губы своими, заставляя заткнуться. Раздраженно прокусывает до крови, отчаянно желая, чтобы тот тоже ощутил привкус железа — проигрыша. Малинин чувствует, как Петр замирает в оцепенении, и торопливо отстраняется, быстро моргая, пытаясь смахнуть новый поток слез.       — Извин-... — Слова звучат на английском, не идут из горла; Илья давится воздухом, судорожно заходясь сухим кашлем.       Гуменник медленно касается ладонью своей нижней губы, с невольным интересом рассматривая отпечаток крови на пальце. Петр плавно переводит взгляд на испуганного Малинина, с упорством разглядывающего пол, несколько хмуря брови в смятении, он отвечает:       — Так значит, я могу.       Гуменник мягко приподнимает голову Ильи, рассматривая того с жадным блеском и коротко выдыхая, тянется к его губам, вливая всю нежность в касание. Илья, по ощущениям, как полынь, такой же пьянящий, с послевкусием пряной горечи.       Петр чувствует, как тот застывает, но вскоре трепетно выдыхает, углубляя поцелуй. Ладони Ильи зарываются в его волосы, бережно тянут на себя, заставляя Гуменника прислониться лбом к его голове. Мир на секунду замирает, а потом начинает вращаться опять, жизнь идет своим чередом.       Вскоре в глазах проясняется, они отстраняются, внимательно наблюдая друг за другом. — Как ты? — Петр смешно наклоняет голову, заставляя Малинина болезненно поморщиться, глаза на секунду прикрываются.       — Это моя вина. — Разносится оглушающе, разочарованным шепотом оседая на губах.       — Но твоя жизнь не закончена. — Гуменник звучит на удивление серьезно. Илья на долю секунды приходит в замешательство, не встретив должного сопротивления, ожидаемых слов о его невиновности.       — Это не первый и не последний твой прокат. Олимпиада не конец, а только начало, — на мгновение Петр задумчиво замолкает, — Тебе нужно было научиться проигрывать.       Малинин, как кот, резко огрызается, недовольно сверкая глазами, — Ты и так всегда побеждаешь меня.       — Ведь ты стремишься проиграть себе, — хмуро отвечает Гуменник. — Ты и так совершенство — тебе не нужно ни черта доказывать.       Илья прислоняется к груди Петра, позволяя тому неспешно поглаживать спину, замолкает, обдумывая слова. В комнате воцаряется молчание, на пару минут. Гуменник насмешливо фыркает, утыкаясь в чужие волосы, вдыхая знакомый аромат.       — Я чувствую, как у тебя с упорством вращаются шестеренки в голове.       — Это плохо?       — Ни в коем случае. — довольно бурчит в ответ Петр, с удовольствием растворяясь в Илье.       Дыхание Малинина постепенно нормализуется, а тело удовлетворенно расслабляется. Он двигается, уютнее устраиваясь в надежных руках и сонно прикрывает глаза.       — Ты знаешь, — голос срывается до тихой речи, но Петр улавливает шепот, заинтересованно приподнимая голову, — ты не «обычный».       — Я рад, — на губах рисуется легкая улыбка, — ты тоже.