На равных

      Следующее утро для Ландо начинается очень рано — первые лучи рассвета едва пробиваются сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу светлые полосы. А ещё оно сопровождается назойливой головной болью, пульсирующей где‑то в висках, напоминанием о вчерашних излишествах. Ландо морщится, едва приоткрывает глаза и тут же зажмуривается снова: даже этот слабый свет кажется чересчур ярким. Но не головная боль привлекает внимание омеги. Его обоняние улавливает нечто куда более значимое. Феромоны, тесно соединившиеся между собой, создают сложный, многослойный аромат: сначала ощущается резковатая свежесть лимонной цедры, за ней следует мягкая волна лаванды, а следом — глубокий, обволакивающий шлейф белого мускуса. И поверх всего этого — лёгкие нотки бриза, свежесть океанического воздуха и едва уловимый травяной оттенок, будто кто‑то только что вернулся с прогулки у моря. Запах давит и возбуждает одновременно, настолько насыщенный и живой, что Норрис вздрагивает всем телом, резко подрываясь с кровати. И это оказывается его тотальной ошибкой: голову снова простреливает острая боль, перед глазами на мгновение темнеет, а дыхание сбивается. Он замирает, ждёт, пока мир перестанет кружиться, и только потом осторожно открывает глаза.       Взгляд невольно цепляется за нечто интересное в кресле у окна. Оскар. Парень сидит там в расслабленной позе, слегка откинувшись на спинку, с закрытыми глазами и чуть опущенной головой, похоже, он и правда уснул прямо на месте. Рубашка небрежно расстёгнута на верхних пуговицах, одна рука свисает вниз, а вторая покоится на подлокотнике. В утреннем свете его черты выглядят мягче, чем обычно, исчезают привычные жёсткие линии, а дыхание ровное и спокойное. Ландо застывает на месте, осмысливая увиденное. Этот парень действительно исполнил его пьяную прихоть и сидел рядом всю ночь? В груди что‑то теплеет, но он тут же гонит прочь лишние эмоции — сейчас не время для сантиментов.       — Я покойник, — шепчет британец едва слышно, выбираясь из кокона одеяла как можно тише, чтобы не разбудить альфу. Движения осторожные, почти крадущиеся: он приподнимает край пледа, аккуратно расправляет его и опускает на чужие плечи, стараясь не потревожить сон. Ткань ложится мягко, прикрывая плечи и часть груди Оскара. Ландо задерживает взгляд на нём ещё на секунду: на спокойном лице, чуть подрагивающих ресницах, расслабленных чертах, а затем отворачивается. Тихо, почти бесшумно, он делает шаг к двери, потом ещё один, осторожно переступает через брошенные накануне вещи и наконец выскальзывает в коридор, осторожно прикрывая за собой дверь. В коридоре прохладно, воздух чище, а головная боль постепенно отступает, но в памяти всё ещё живёт этот странный, волнующий запах и картина спящего Оскара в кресле.       На кухне Ландо старается как можно бесшумно приготовить себе парочку лёгких бутербродов — аккуратно достаёт из холодильника тонкие ломтики ветчины и сыра, находит вчерашний багет с чуть зачерствевшей корочкой. Движения осторожные, почти крадущиеся: он ставит на плиту турку с кофе, стараясь не звякнуть металлом о конфорку, и тихо открывает шкафчик за сахаром. Аромат свежезаваренного кофе постепенно наполняет пространство — густой, насыщенный, с лёгкой горчинкой. Ландо добавляет в чашку столько сахара, сколько обычно вызывает у друзей ироничные комментарии, но сейчас ему именно это и нужно: супер сладкий, почти приторный напиток, который поможет окончательно проснуться и прогнать остатки утренней сонливости. Он нарезает хлеб, раскладывает начинку, стараясь не шуметь ножом о доску, и в тишине кухни эти звуки кажутся ему оглушительно громкими.       Перед самым выходом Ландо принимает быстрый освежающий душ. Прохладные струи воды стекают по спине, смывая остатки вчерашнего вечера и разгоняя туман в голове. Он стоит под душем чуть дольше, чем планировал, позволяя воде окончательно привести себя в чувство, а потом энергично вытирается полотенцем. Одевается быстро, но тщательно: ярко‑оранжевая футболка с коротким рукавом, серая спортивная кофта на молнии и штаны в тон — практичный комплект, идеально подходящий для утренних дел. На ноги — удобные кроссовки с мягкой подошвой, проверенные в десятках прогулок по окрестностям лагеря. Ландо проводит рукой по влажным волосам, слегка их взъерошивает и бросает взгляд в зеркало: отражение показывает бледное лицо с тёмными кругами под глазами, но в глазах уже загорается привычный огонёк бодрости. Он ещё раз прислушивается к возможным звукам в доме — напряжённо замирает, вслушиваясь в тишину, задерживает дыхание, чтобы уловить малейший шорох. В голове проносится мысль: вот сейчас дверь откроется, появится Оскар, начнёт его расспрашивать о ночных посиделках, о том, почему Ландо так резко сорвался с места, о чём думал, когда плюхнулся на пол накануне… Но вокруг царит непроходимая тишина: ни шагов, ни скрипа половиц, ни приглушённого голоса. Только где‑то вдалеке раздаётся крик птицы да слышится отдалённый стук, вероятно, кто‑то из работников конюшен уже приступил к своим обязанностям.       «Что же, поговорим, значит, потом», — мысленно резюмирует Ландо, и эта мысль приносит неожиданное облегчение. Он делает глубокий вдох, поправляет рукав кофты, тихо поворачивает ручку двери и выскальзывает из их домика. Утренний воздух свеж и чист, первые лучи солнца золотят траву, а вдалеке уже видны очертания конюшен. И чья‑то назойливая фигура возникает прямо на пути — Карлос, с его неизменной самоуверенной походкой и лёгкой ухмылкой на губах. Норрис сразу же берёт курс в обход, инстинктивно ускоряя шаг: он надеется незаметно скользнуть вдоль стены здания и скрыться за рядом аккуратно подстриженных кустов. Но не успевает. Карлос замечает его, тут же прерывает свой оживлённый диалог с одним из парней, бросает короткое «Я сейчас» и начинает следовать за омегой.       — Блядство, — шепчет британец сквозь зубы, резко заворачивая за угол. Сердце стучит чуть быстрее, в висках отдаётся лёгкий гул утреннего напряжения. Оглядевшись по сторонам, он замечает Макса, который стоит неподалёку и о чём‑то непринуждённо беседует с Шарлем — они улыбаются, слегка наклоняются друг к другу, в их общении читается давняя дружба и взаимное понимание. Это его шанс!       — Макс! — громко зовёт Норрис, почти подбегая к альфе. Его голос звучит чуть выше обычного, выдавая нервозность, но он старается это скрыть за нарочитой бодростью. Макс оборачивается на зов, мгновенно подмечает взволнованное выражение лица Ландо, его чуть сбившееся дыхание и напряжённую позу. Альфа переводит взгляд за спину омеги и замечает Карлоса: тот замедлился на мгновение, но не остановился. Напротив, оценив ситуацию, он решает, что это самый удачный момент, и уверенно направляется к троице, на лице — приветливая улыбка, слишком уж безупречная, чтобы быть искренней.       — Доброго утречка! — произносит Карлос с нарочитой лёгкостью, его голос звучит мелодично и дружелюбно, но в глазах мелькает что‑то цепкое, расчётливое. При этом он смотрит исключительно на Ландо, его взгляд скользит по омеге, будто пытаясь прощупать границы дозволенного, оценить реакцию.       Шарль сразу подмечает этот скользкий, излишне пристальный взгляд. Он едва заметно хмурится, делает полшага вперёд и мягко, но уверенно заслоняет младшего омегу собой. Это было не резко, не вызывающе, а так, словно он просто перестроился в пространстве. Его поза осталась расслабленной, но в жесте читалось чёткое послание: «Здесь есть границы, и я их обозначаю». Ландо на мгновение замирает, чувствуя, как напряжение в воздухе сгущается. Он бросает короткий благодарный взгляд на Шарля, а затем снова смотрит на Карлоса. Тот, впрочем, ничуть не смущён, продолжает улыбаться, будто ничего не произошло. Макс же молча наблюдает за этой немой игрой, скрещивает руки на груди и ждёт, что будет дальше.       — Хотел вот украсть этого парнишку с собой на пару часов — потренироваться. Не против? — воркует Карлос, ничуть не смущаясь того, как на него после этих слов посмотрели. Его внимание полностью сконцентрировано на Ландо, которого буквально передёрнуло от его слов: по коже пробежали неприятные мурашки, а в груди вспыхнуло раздражение. Он невольно отступает на полшага назад, но упирается в плечо Шарля.       — Я думаю, что… — начинает было Шарль, хмуря брови и уже готовясь высказать всё, что он думает об этой «идее». Его голос звучит твёрдо, в нём слышится явное неодобрение, а поза становится чуть более напряжённой, он явно собирается защитить Ландо от навязчивого внимания Карлоса. Но его резко прерывает Макс, который, похоже, действительно не видит очевидных вещей или просто предпочитает их игнорировать. На его лице беззаботная улыбка, в глазах — ни тени сомнения.       — О, ему будет полезно, — небрежно бросает он и преспокойно вырывает Ландо из‑за спины Леклера, буквально передавая его в руки Карлоса. Движение быстрое, почти небрежное, будто он перекладывает какой‑то предмет, а не живого человека. Ландо едва успевает охнуть от неожиданности. Его сердце на мгновение замирает, а ладони невольно сжимаются в кулаки. Карлос, в свою очередь, едва сдерживает довольную ухмылку. Его глаза блестят слишком ярко, а пальцы чуть дольше, чем нужно, задерживаются на предплечье Ландо, когда он принимает его тельце от Макса. В его взгляде читается неприкрытый интерес — не спортивный, а куда более личный, что вызывает у омеги ещё большее отвращение.       — Чудненько. Ну, gatito, пошли, — произносит он с приторной любезностью, чуть ли не мурлыча эти слова. Его рука мягко, но настойчиво ложится на поясницу Ландо, подталкивая парня вперёд. Норрис бросает короткий, полный беспомощности взгляд на Шарля и Макса — первый выглядит откровенно раздосадованным, второй же по‑прежнему улыбается, явно считая, что сделал что‑то хорошее. Он делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, и молча идёт рядом с Карлосом, чувствуя, как внутри нарастает волна протеста.       Они скрываются в конюшне вместе. Внутри пахнет сеном, кожей и лошадьми — знакомый, успокаивающий аромат, но сейчас он не приносит облегчения. Карлос закрывает за ними дверь, и Ландо ощущает, как пространство вокруг сужается, а атмосфера становится напряжённой. Он отступает на шаг, стараясь увеличить дистанцию, и скрещивает руки на груди, всем видом показывая, что не настроен на «тренировку».       — Отлично, что нам теперь никто не помешает, — произносит испанец с едва заметной ухмылкой, продолжая наступать, чем заставляет Ландо пятиться назад. Его шаги размеренные, уверенные, а взгляд не отрывается от омеги — в нём читается что‑то хищное, почти азартное, будто он наслаждается этой игрой в кошки‑мышки.       Ландо отступает до тех пор, пока не упирается спиной в перегородку стойла. Его пальцы невольно сжимаются, дыхание чуть сбивается, но он старается держать лицо, не показывая, насколько его напрягает эта ситуация. На их своеобразные догонялки реагируют лошади: они с любопытством высовывают головы из денников, шевелят ушами, принюхиваются к напряжённой атмосфере. Одна из кобыл тихо фыркает, другая переступает с ноги на ногу, будто хочет вмешаться в происходящее.       — Я буду кричать, — твёрдо предупреждает Норрис, останавливаясь возле стойла Pinto Vista. Жеребец, завидев нервозность своего всадника, предупреждающе заржал — громко, резко, и его голос эхом разнёсся по конюшне. Он потряс головой, ударил копытом о землю, словно готов был защитить Ландо, если понадобится.       — О, полегче, — альфа в примирительном жесте поднимает руки, слегка разведя их в стороны. Его улыбка становится чуть шире, но в глазах всё ещё читается тот же азарт. — Я действительно хочу просто потренироваться с тобой. Ну, и, само собой, познакомиться поближе. Нельзя? — Он делает небольшую паузу, наклоняет голову набок и добавляет чуть мягче: — Давай без крайностей, хорошо?       На него смотрят достаточно скептически. Взгляд бирюзовых глаз Ландо становится колючим, почти ледяным. Он приподнимает бровь, всем видом демонстрируя: «Ты серьёзно?». Его молчание красноречивее любых слов — в нём читается недоверие, раздражение и лёгкая насмешка над его наигранной дружелюбностью. Не говоря ни слова, парень поворачивается к деннику, открывает задвижку и выводит вороного жеребца. Тот идёт послушно, но его уши настороженно повёрнуты назад: он чувствует настроение наездника и готов реагировать на малейшие изменения. Ландо молча ведёт его к развязкам, закрепляет поводья, проверяет снаряжение — всё это он делает быстро, но тщательно, будто специально демонстрирует, что его интересует только лошадь, а не Карлос.       — Какие мы гордые, — шепчет себе под нос Карлос, наблюдая за чужими действиями. Его губы кривятся в усмешке, но он не настаивает на продолжении разговора. Вместо этого он подходит к деннику, в котором находится его гнедой лузитано. Frohnin гордо ржёт, завидев хозяина, звук глубокий, насыщенный, полный энергии. Жеребец утыкается мордой в ладонь испанца, шумно фыркает, трётся о руку, требуя внимания. Альфа улыбается, проводит ладонью по тёплой шее, похлопывает по холке:       — Да, парень, сегодня потренируемся с местными звёздами, — тихо говорит он, застёгивая недоуздок.       Он выводит жеребца следом за Ландо и становится на развязки неподалёку. Лошади переглядываются, переступают с ноги на ногу, их хвосты слегка подрагивают — они тоже чувствуют напряжение между людьми. Воздух в конюшне густеет от невысказанных слов, а утренний свет, пробивающийся сквозь щели в стенах, рисует на полу причудливые узоры теней. Ландо бросает короткий взгляд на Карлоса — тот уже проверяет стремена, но его глаза всё ещё время от времени возвращаются к нему.       — Почему именно я? — решает спустя какое‑то время задать вопрос Ландо. Он уже закрепил конкурное седло, аккуратно проверил все ремни и застёжки, убедился, что они не перекрутились, и тщательно застегнул узду на Pinto Vista. Ведя коня под уздцы в сторону открытого манежа, он бросает короткий взгляд на Карлоса, ожидая ответа. Утренний ветер слегка шевелит гриву жеребца, а солнечные лучи играют бликами на его блестящей чёрной шерсти.       Сайнс, который в этот момент закрепляет подпругу рабочего седла на своём лузитано, отвлекается на долю секунды. Его пальцы замирают на пряжке, а взгляд на мгновение встречается с взглядом Ландо. Он улыбается омеге одними глазами. В уголках появляются едва заметные морщинки, а в глубине зрачков вспыхивает какой‑то неуловимый огонёк. Затем громко щёлкает застёжкой на уздечке — звук резкий, чёткий, разносится по конюшне, заставляя нескольких лошадей повернуть головы в их сторону.       — Тебе правду сказать? — отвечает он, слегка наклоняя голову набок. В его голосе звучит лёгкая игривость, но за ней угадывается что‑то более серьёзное, почти вызывающее. Он проводит ладонью по шее жеребца, успокаивая его, и делает шаг в сторону, чтобы лучше видеть Ландо. Тот лишь закатывает глаза, но в этом жесте нет настоящего раздражения, скорее привычная реакция на манеру Карлоса всё усложнять. Он слегка дёргает поводья, подавая знак Pinto Vista идти дальше, и тот, будто бы подыгрывая настроению владельца, энергично машет хвостом, взмахивает головой и делает пару широких шагов вперёд. Жеребец явно готов к тренировке — его мышцы перекатываются под гладкой шерстью, уши настороженно повёрнуты вперёд, а глаза блестят живым интересом.       Они скрываются на плаце — просторный манеж встречает их ярким солнечным светом и свежестью утреннего воздуха. Ландо делает глубокий вдох, вбирая в лёгкие запах сена, лошадей и земли, и на мгновение замирает, настраиваясь на работу. Pinto Vista переступает с ноги на ногу, нетерпеливо фыркает, и Ландо мягко похлопывает его по шее:       — Ладно, парень, сейчас сможем отвлечься от идиотов вокруг, — тихо говорит он, поправляя стремя. Конь снова чуть приседает, слегка сгибая передние ноги, специально для удобства Норриса, который ловко вспрыгивает в седло одним плавным движением. Его тело привычно принимает нужное положение: спина прямая, колени плотно прижаты к бокам лошади, руки уверенно держат поводья. Ландо благодарно чешет жеребца за ухом, шепчет пару тёплых слов — Pinto Vista в ответ тихо фыркает, будто благодарит за внимание.       Омега пускает коня в лёгкую рысь вдоль забора для разминки. Ритмичный стук копыт по грунту звучит ровно и чётко, а движения всадника идеально синхронизированы с аллюром лошади, было заметно, что они давно работают в паре и понимают друг друга без слов. Ветер играл с выбивающимися из-под шлема кудрями Ландо, а солнце, словно играющий ребёнок, отражалось в его сосредоточенных глазах, подчёркивая решимость и собранность.       Карлос, заставший эту сцену, невольно замирает на самом входе на тренировочный плац. Он останавливается на полушаге, рука так и остаётся на перекладине ворот, а взгляд прилипает к фигуре омеги. В груди ёкает что-то странное. Альфа ловит себя на мысли, что не может оторвать глаз от грациозных движений британского всадника. Тот скользит по манежу, как по водной глади: каждое движение выверено, каждое положение тела — идеально. Где‑то глубоко внутри Карлос для себя решает: он точно должен его заполучить. Пусть даже насильственным путём. В этой мысли нет жестокости, скорее упрямая одержимость, желание обладать тем, что кажется недостижимым.       Они делят один манеж на двоих, занимаясь каждый в своём углу. Ландо решил провести свою тренировку без прыжков, сосредоточившись на отработке различных аллюров. Сначала плавная рысь, затем — собранный шаг, после — манежный галоп с резкой сменой направления. Он заставляет Pinto Vista выполнять сложные переходы, проверяет его послушание и реакцию на команды. Жеребец слушается беспрекословно: поворачивает, тормозит, ускоряется — всё чётко, без запинки. Норрис улыбается про себя, чувствуя, как напряжение утренней встречи постепенно уходит, уступая место гармонии с лошадью. Карлос же больше катается, чем занимается по‑настоящему. Его движения расслабленные, почти ленивые: он то пускает жеребца шагом, то переходит в рысь, но без какой‑либо системы. Единственное его занятие — наблюдение за Ландо. Он следит за омегой так пристально, что почти теряет связь с реальностью. Взгляд скользит по линии спины всадника, отмечает, как тот держит поводья, как работает корпусом, как плавно меняет темп. Альфа настолько засмотрелся, что не замечает приближающегося забора — его гнедой жеребец, более внимательный и опытный, вовремя реагирует: резко дёргает головой, фыркает и чуть меняет направление, буквально в последний момент избегая столкновения. Это действие резко возвращает Карлоса в реальность. Он моргает, встряхивает головой и тихо смеётся над собственной невнимательностью.       — Прости, amigo, — тихо говорит он, похлопывая Frohnin по шее. — Был бы ты на моём месте, то понял, как тяжело оторвать взгляд.       Жеребец в ответ лишь переступает с ноги на ногу, будто бы осуждающе, но без злобы. Сайнс снова смотрит в сторону Ландо: тот как раз завершает очередной сложный элемент, и его лицо озаряет лёгкая, почти незаметная улыбка удовлетворения. Альфа вздыхает, поправляет поводья и решает, что пора сосредоточиться на тренировке — хотя бы для вида. Но глаза снова и снова невольно возвращаются к омеге, скользя по его уверенной посадке и отточенным движениям.       Когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые оттенки оранжевого и пурпурного, а ветер прохладными порывами бил в лицо, взъерошивая волосы и заставляя слегка щуриться, Ландо понял, что пора бы, в принципе, завершать тренировку. Воздух наполнился запахом остывающей земли, сена и лёгкой свежестью приближающегося вечера. Вдалеке слышались голоса других всадников, стук копыт, ржание лошадей — конюшня постепенно затихала после насыщенного дня.       Британец ловко спешивается, ощущая лёгкую усталость в мышцах, но в целом довольный проделанной работой. Следуя к ближайшей развязке, Ландо аккуратно расседлывает Pinto Vista: сначала ослабляет подпругу, затем снимает седло, бережно протирает спину жеребца мягкой тряпкой, проверяя, нет ли каких‑то раздражений или следов усталости. После он отводит жеребца в сторону ближайшей левады — просторного загона с сочной зелёной травой, огороженного крепкими деревянными столбами. Ландо открывает калитку, похлопывает Pinto Vista по шее и отпускает его. Жеребец тут же делает несколько широких шагов, встряхивает гривой, с видимым удовольствием опускает голову к траве и начинает пастись. Омега наблюдает за ним пару мгновений, улыбается про себя и разворачивается, собираясь проследовать в сторону своего временного жилья. И как раз в тот момент, когда он делает первый шаг по тропинке, ему снова преграждают дорогу. Ландо резко останавливается, невольно отступает на полшага назад и мечется взглядом по территории. Вокруг — несколько всадников, заканчивающих свои тренировки: кто‑то ведёт лошадь к конюшне, кто‑то проверяет амуницию, кто‑то просто перекидывается парой слов с товарищем. Среди них он замечает Шарля. Тот как раз спешивается возле своего мерина, отряхивает пыль с брюк и о чём‑то беседует с конюхом. Спасение так близко! Ландо уже готовится сделать шаг в его сторону, но испанец, будто угадав его намерения, резко заслоняет своим телом вид на Леклера.       — Не хочешь поужинать со мной? Я угощаю, — произносит Карлос, и в его голосе звучит нарочитая непринуждённость, которая плохо скрывает настойчивость.       — Очень тупой подкат. Ты в каком веке находишься? — Норрис складывает руки на груди, выпрямляется во весь рост и смотрит прямо в глаза собеседнику. Его поза — закрытая, защитная, а в глазах читается явное раздражение.       — Я ни на что не рассчитываю и не намекаю. Просто ужин, — Сайнс чуть приподнимает ладони в примирительном жесте, но улыбка не сходит с его лица. — Обсудим тренировку, может, обговорим дни, когда проведём повторную. Было же хорошо? — он улыбается так плотоядно, по‑звериному, и в этом выражении есть что‑то хищное, почти пугающее. Его взгляд скользит по лицу Ландо, словно пытаясь прочитать его мысли.       Омега собирается ответить, возможно, резко, возможно, с долей сарказма, но не успевает. Карлос не дожидается его согласия: быстрым движением хватает его за запястье, не грубо, но достаточно крепко, чтобы не дать вырваться, и буксиром утягивает в сторону своего домика. Ландо на мгновение замирает от неожиданности, затем пытается высвободиться, но хватка слишком сильная. Он бросает последний взгляд через плечо, отмечая, что Шарль всё ещё стоит там, у конюшни, ничего не подозревая, и с тихим вздохом сдаётся, пока его ведут прочь от левады, от спокойствия и привычной рутины, прямо в ловушку вечерних сумерек и неясных намерений Карлоса.       Дом, в котором поселили испанца, встречает их приглушённым светом — тёплые жёлтые лампы создают уютную атмосферу, рассеивая тени в просторном холле. В воздухе витает лёгкий аромат зажжённых благовоний: смесь сандала и цитрусовых нот, которая мягко обволакивает, но не перебивает другие ощущения. Пахнет ещё и чем‑то домашним, едва уловимым, возможно, свежеиспечённым хлебом или специями, доносящимися с кухни. Карлос галантно помогает Ландо снять спортивную кофту. Его движения уверенные, но аккуратные: он берёт вещь за плечи, слегка встряхивает и вешает на крючок в коридоре — тот самый, с витиеватой кованой отделкой, явно ручной работы. Ландо на мгновение замирает, наблюдая за этой заботой, которая кажется ему слишком продуманной, почти нарочитой. Затем он медленно проходит на кухню, невольно замедляя шаг, чтобы осмотреться.       Кухня встречает его атмосферой настоящего празднества. Стол накрыт с тщательной продуманностью: белоснежная скатерть с тонкой вышивкой по краям, изящные тарелки с минималистичным узором, столовое серебро, отполированное до блеска. В центре — композиция из свежих цветов: белые лилии и веточки эвкалипта в низкой стеклянной вазе. Аппетитные блюда расставлены так, чтобы создать эстетичную картину: румяные мини‑пирожки с зеленью, нарезка из мраморной ветчины и выдержанных сыров, маринованные оливки в керамической миске, свежие овощи и зелень. Высокие бокалы из тонкого хрусталя переливаются в свете подвесного светильника, а рядом — плетёная корзинка с хрустящим багетом.       — Кто‑то явно готовился к моему приходу, — с усмешкой произносит британец, стараясь скрыть лёгкое замешательство. Он быстро ополаскивает руки в раковине, чувствуя прохладу воды и аромат лимонного мыла, затем садится за стол, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя внутри нарастает напряжение.       — И долго упрашивал соседа на пару часов где‑нибудь погулять, да, — раздаётся из‑за спины знакомый испанский говор, чуть тягучий и мелодичный. Ландо оборачивается и видит Карлоса, который появляется в дверном проёме с лёгкой улыбкой на губах. Альфа выглядит расслабленно, но в глазах читается азарт, будто он доволен тем, как всё складывается. Он проходит к столу и присаживается напротив омеги, непринуждённо откидываясь на спинку стула. В его руках тут же материализуется бутылка насыщенного красного вина — тёмное стекло отражает свет, а этикетка с золотыми буквами намекает на что‑то выдержанное и дорогое. Сайнс ловко откупоривает её, разливает вино по двум бокалам, следя за тем, чтобы уровень был одинаковым, и поднимает свой, предлагая выпить:       — Ну, за встречу и знакомство, — его голос звучит мягко, но в тоне проскальзывает что‑то настойчивое, почти вызывающее. Он смотрит прямо на Ландо, ожидая реакции: то ли насмешки, то ли согласия. Тот берёт свой бокал, слегка касается им края бокала Карлоса, звон получается коротким, но отчётливым, и делает небольшой глоток. Вино оказывается терпким, с нотками вишни и дуба, оно согревает изнутри, но не заглушает настороженность. Он ставит бокал на стол, складывает руки перед собой и смотрит на собеседника с полуулыбкой:       — Давай без лишних церемоний. О чём ты на самом деле хочешь поговорить?       — Я слышал слухи о… твоей карьере, — испанец опускает локти на стол, наклоняется ближе, почти вторгаясь в личное пространство Ландо. Его взгляд становится цепким, изучающим, а губы растягиваются в ухмылке — не злой, но явно расчётливой. Он делает глубокий вдох, втягивая носом приятный аромат чужого феромона: лаванда и белый мускус сплетаются в тонкий, но ощутимый шлейф. Карлос улавливает едва заметное движение: тело Ландо вздрагивает, напрягается, явно недовольное подобным напоминанием.       — И? Тебя это, сука, никоим образом не касается, — резко отвечает Норрис, отставляя бокал с вином чуть резче, чем следовало бы. Стекло тихо звенит о столешницу, подчёркивая его раздражение. Он скрещивает руки на груди, выпрямляет спину, стараясь выглядеть максимально отстранённым и холодным. Его пальцы непроизвольно сжимаются, выдавая внутреннее напряжение. — Эти слухи были давно, и не все правдивы.       Карлос чуть прищуривается, словно оценивая реакцию, и медленно кивает, будто соглашаясь, но в глазах мелькает что‑то хищное, почти голодное.       — Как думаешь, если они всплывут вновь, то кому поверят больше? — его голос становится тише, но от этого звучит ещё весомее. — Мне, у которого за спиной спонсоры, связи, безупречная репутация… Или тебе, омеге, чьё нахождение в этом спорте вообще спорный момент? — он делает паузу, давая словам осесть в воздухе, и слегка наклоняет голову набок. — Представь: пара слов в нужном месте, пара намёков — и твоя карьера может пошатнуться.       Ландо чувствует, как внутри всё сжимается от холодного гнева. Его пальцы впиваются в предплечья, дыхание на мгновение сбивается. Он резко поднимает взгляд, встречаясь с глазами Карлоса, и хрипло произносит:       — Что ты хочешь за своё молчание? — вопрос звучит глухо, но твёрдо. Норрис наконец полностью обращает внимание на испанца, и тот этого только и ждал. Карлос мгновенно преображается. Его поза меняется: он резко поднимается на ноги, словно пружина, и обходит стол неспешным, почти ленивым шагом. Пальцы легко скользят по краю столешницы, оставляя едва заметные следы на полированной поверхности. Он останавливается за спиной омеги, на мгновение замирает, а затем сжимает ладонями его плечи — не грубо, но достаточно крепко, чтобы британец почувствовал его силу.       — Одну ночь с тобой, — звучит заговорщический шёпот прямо над ухом, от которого по спине Ландо пробегает ледяной озноб. Чужое дыхание касается мочки уха, и это вызывает волну отвращения. Парень неверяще вскакивает со своего места, резко отталкиваясь от стола, но тут же оказывается заперт в захвате крепких рук. Сайнс не даёт ему отойти — его ладони по‑прежнему лежат на плечах, удерживая на месте.       — Ты, блять, шутишь? — голос Ландо дрожит от смеси ярости и ужаса. Он пытается вырваться, но хватка слишком сильная. В груди всё сжимается, в висках стучит кровь, а в голове одна мысль: «Как он мог так опуститься?».       Комната вдруг кажется слишком маленькой, воздух — душным, а аромат благовоний, который раньше казался приятным, теперь душит. Норрис делает судорожный вдох, пытаясь взять себя в руки, и резко оборачивается, глядя Карлосу прямо в глаза:       — Отпусти меня. Сейчас же.       Из груди альфы вырывается хриплый, низкий смешок, густой и тягучий, от которого по коже пробегает дрожь. Он без проблем подхватывает Ландо под ягодицы, сильными ладонями фиксируя его тело, и одним плавным движением усаживает на край стола. Холодная поверхность контрастирует с горячими пальцами, сжимающими бёдра. Карлос вклинивается между его ног, тесно, уверенно, лишая пространства для манёвра. Он склоняется ниже, утыкается носом в чувствительную феромоновую железу, глубоко вдыхает, жадно, почти голодно, насыщая омегу своим запахом и одновременно напитываясь им сам. Воздух густеет, становится тяжёлым и пряным. Ландо чувствует, как чужое дыхание оседает на коже, как крепкие руки удерживают его на месте, не позволяя соскользнуть или отстраниться. Сайнс проводит ладонями выше, к талии, сжимает, прижимает к себе, подчёркивая разницу в их габаритах. В этом тесном контакте нет ни сантиметра лишнего пространства.       — Боже, ты такой маленький, gatito, просто прелесть, — голос Карлоса срывается на низкое рычание, глухое и вибрирующее. Он медленно проводит языком по изгибу шеи, оставляя влажную дорожку и горячее дыхание поверх неё. Норрис морщится, упирается ладонями в широкие плечи, пытается оттолкнуть, но в ответ его лишь сильнее вжимают в стол. Пальцы впиваются в бёдра, фиксируют, не оставляя выбора. Сердце колотится часто и громко, дыхание сбивается, становится рваным.       — О, нет-нет, сладкий, теперь ты точно от меня никуда не денешься, — Карлос прижимается плотнее, его голос звучит почти ласково, но в интонациях сквозит собственническая уверенность. Он снова касается шеи, медленно, нарочито неторопливо, наслаждаясь реакцией, каждым вздохом, каждым напряжённым движением под своими руками.       Из груди Ландо вырывается тихий всхлип — прерывистый, дрожащий, полный горечи и боли. Действия этого человека переносят его обратно, лет так на пять назад, в тот кошмарный день, когда он готовился ехать на одну из олимпиад. Тогдашний спонсор, лысоватый мужчина с масляным взглядом и фальшивой улыбкой, поставил жёсткое условие: либо он «продаёт» своё тело за каждый выезд из страны ради возможности участвовать в соревнованиях, либо его карьера летит в Тартарары вместе с именем, репутацией и мечтами. Ландо до сих пор помнит тот липкий ужас, сковавший его в кабинете спонсора, чужую тяжёлую руку на плече, запах дешёвого одеколона и шёпот, от которого по спине бежали мурашки. Тогда парня спасла ассистентка — молодая девушка с добрыми глазами, которая вовремя оповестила босса о срочной встрече и прервала акт неудавшегося насилия. Норрис до сих пор хранил в памяти её лицо, её спокойный голос: «Всё позади. Ты в безопасности».       Сейчас же не было ни ассистентки, ни соседа этого наглеца, который, видимо, только и жаждал этого момента. Тишина дома давила, а приглушённый свет ламп вдруг стал казаться зловещим, подчёркивая каждую тень в комнате. Альфа лишь сильнее распаляется, словно страх и боль омеги подпитывают его эго. Он собирает губами чужие бусины слёз, смакует их, наслаждаясь моментом своей власти. Его дыхание становится чаще, глаза темнеют от возбуждения.       — Ты был таким неприступным всегда, — тихо выдыхает Сайнс, прикусывая кожу на скуле Ландо почти до боли. Его голос звучит хрипло, с нотками одержимости. — Я смотрел на тебя и думал: как же ты ахуенно будешь смотреться с моим членом внутри, как ты легко сломаешься подо мной, как будут выглядеть наши дети…       Норрис не даёт ему закончить фразу. Вспышка ярости и отчаяния даёт какие-то неизвестные силы. Он залепляет звучную пощёчину, вкладывая в удар всю свою злость, весь накопленный страх. Звук удара разносится по комнате, словно выстрел. Карлос смотрит на него зло и даже как‑то агрессивно, явно не ожидая подобного отпора. В карих глазах мелькает изумление, тут же сменяющееся яростью. Он ударяет в ответ — резко, с размаху. Кудрявая голова омеги резко дёргается в сторону от удара, и парень валится со стола, больно ударяясь ладонями о пол. Колено простреливает острой болью, кажется, он обо что‑то зацепился при падении.       — Ах ты маленькая шлюха! — шипит испанец, сжимая кулаки. Его лицо искажается от гнева, жилы на шее напрягаются. Карлос начинает опасно надвигаться на Норриса, шаг за шагом, словно хищник, загнавший добычу в угол. Ландо отползает в сторону коридора, чувствуя, как холодный паркет царапает кожу на руках. Паника сдавливает горло, но он заставляет себя дышать глубоко, прерывисто.       — Ты сегодня не покинешь этот дом, — продолжает Сайнс, его голос звучит угрожающе ровно. — И никто тебе не поможет. Здесь только мы вдвоём.       — Отъебись, — хрипит задушенно Ландо, его голос дрожит, но в нём звучит сталь. Когда Сайнс порывается схватить его за лодыжку, парень действует инстинктивно: резко, хлестко ударяет пяткой в плечо мужчины. Удар получается сильным — альфа отшатывается, теряя равновесие на мгновение. Этого мгновения хватает. Ландо быстро поднимается на ноги, игнорируя боль в колене и дрожащие руки. Босой, с растрёпанными волосами и слезами на щеках, он бросается к выходу. Ступни скользят по полу, но он не останавливается — проносится через коридор, на ощупь находит ручку двери и рывком распахивает её. Холодный вечерний воздух ударяет в лицо, отрезвляя. Омега выбегает наружу, не оглядываясь, не думая ни о чём, кроме одного: бежать.