На равных

      После разговора каждый из них расходится по своим комнатам. Так, по крайней мере, кажется Оскару, когда они обмениваются короткими взглядами с Ландо в коридоре, где свет падает тусклыми полосами от настенных ламп. Воздух там ещё хранит остатки чужих голосов, недосказанностей и напряжения, которое не растворилось даже после того, как двери начали закрываться одна за другой.       Он идёт к себе, не торопясь, позволяя шагам звучать глухо по ковровому покрытию. Мысли лениво цепляются друг за друга, перескакивают с разговора на предстоящую поездку, на детали, которые нужно не забыть. Всё выглядит логично, упорядоченно, почти спокойно. Ровно до того момента, как он открывает дверь своей спальни. Тишина внутри кажется слишком плотной. И сразу же неправильной. Он делает шаг, захлопывает дверь за собой и только тогда замечает чужое присутствие. Оно ощущается раньше, чем фиксируется взглядом: в изменившемся воздухе, в лёгком тепле, в напряжении, которое мгновенно проходит по спине.       — Что ты...       Альфа не успевает договорить. В него буквально врезаются, не давая ни секунды на реакцию. Чужие губы горячие, влажные, требовательные, накрывают его рот с такой жадностью, что на мгновение всё вокруг исчезает. Мысли обрываются, рассыпаются, и остаётся только это внезапное столкновение, от которого перед глазами вспыхивают крошечные звёзды.       Оскар машинально подхватывает омегу, позволяя этому кудрявому урагану повиснуть на себе. Знакомая тяжесть приятно тянет вниз, руки сами находят талию, удерживая, не давая потерять равновесие. В этом движении слишком много привычки, слишком много памяти тела, чтобы сомневаться или отстраняться. Норрис целует так, как будто времени действительно нет. Его пальцы цепляются за ткань толстовки, сминают её, тянут ближе. Он дышит сбито, почти нетерпеливо, и это ощущается в каждом прикосновении, в каждом коротком выдохе, который остаётся на губах Оскара.       Тот отвечает не сразу. Секунда уходит на то, чтобы собрать себя, ещё одна — чтобы окончательно проиграть этому натиску. Он углубляет поцелуй, позволяя ему стать медленнее, но не менее интенсивным, будто пытаясь вернуть контроль хотя бы над ритмом. В комнате становится тесно, хотя она достаточно просторная. Просто их двоих сейчас слишком много для этого пространства.       — Ты же понимаешь, что если мы задержимся хоть на минуту, то о поездке можно будет забыть, верно? — голос Пиастри звучит низко, с тихим урчанием, когда он всё-таки отрывается, давая им обоим возможность вдохнуть.       Норрис не отвечает сразу. Он смотрит на него из-под ресниц, прищурившись, и в его невозможных бирюзовых глазах вспыхивает что-то опасное и игривое одновременно. Он медленно наклоняется, втягивает нижнюю губу Оскара с влажным звуком, как будто проверяя границы терпения.       — М-м, не похуй ли? — тянет он лениво, почти мурлыкая, и это звучит как вызов.       Оскар знает этот приём слишком хорошо. Даже по пунктам готов расписать:       1. Отвлечь.       2. Сбить с мысли.       3. Переключить внимание на ощущения, на тепло, на близость, пока разум окончательно не уступит.       Это работает чаще, чем хотелось бы признать. И именно поэтому он не позволяет себе утонуть в этом взгляде. Хотя хочется.       Пиздец, как хочется.       Оскар на секунду закрывает глаза, делая короткий, резкий вдох, пытаясь собрать остатки самообладания. Внутри поднимается знакомое, почти звериное чувство — тёплое, настойчивое, требующее продолжения. Оно толкает вперёд, подсказывает, что можно позволить себе ещё немного, всего пару минут, никто же не узнает. Но парень слишком хорошо понимает, к чему это приведёт. Пара минут растянется. Потом ещё. И ещё. И в итоге они оба забудут не только о времени, но и обо всём остальном.       Он тихо усмехается, больше себе, чем Норрису, и, несмотря на явное внутреннее сопротивление, аккуратно опускает того на ноги. Движение выходит почти бережным, даже слишком, словно он боится повредить нечто хрупкое, хотя прекрасно знает, что перед ним вовсе не хрупкость, а чистая провокация. Омега смотрит на него с лёгким недоумением, которое быстро сменяется недовольством.       — Серьёзно, блять? — в его голосе скользит раздражение, перемешанное с удивлением. — Ты сейчас решил включить здравый смысл?       — Представь себе, — отвечает Оскар, стараясь звучать спокойно, хотя внутри всё ещё гудит от недавней близости. Он проводит рукой по волосам, будто это помогает окончательно прийти в себя, и делает шаг назад, увеличивая дистанцию между ними. Это даётся сложнее, чем хотелось бы. — Мы опоздаем, — добавляет он уже тише, но твёрдо.       Норрис закатывает глаза, но не спорит. Только на секунду задерживает взгляд, в котором читается всё: и недосказанное, и обещание, и явное нежелание заканчивать на этом. Оскар выдерживает этот взгляд, хотя это почти физически неприятно. Как тянуться к чему-то, зная, что нельзя. В конце концов он открывает дверь и, не давая себе времени передумать, мягко, но настойчиво выставляет Норриса в коридор.       — Потом, — говорит он, уже отпуская. Слово повисает между ними, наполняясь смыслом сильнее, чем любые длинные фразы.       Норрис делает шаг назад, всё ещё глядя на него, и на его губах медленно появляется улыбка. Такая, от которой становится ясно: он запомнил. И обязательно напомнит.       — Ладно, — отвечает британец наконец, разворачиваясь. — Но ты сам это сказал.       Дверь закрывается, оставляя Оскара одного. Тишина возвращается, но теперь она совсем другая. В ней остаётся тепло чужого присутствия, призрак прикосновений и ощущение, что всё только отложено, а не закончено. Он выдыхает, прислоняясь лбом к двери на короткое мгновение. Поездка, да. Нужно собираться. Только вот мысли упрямо возвращаются совсем не к ней.

⌈ 𓃗 ⌉

      Всё же природа Праги разительно отличалась от родного Суррея. Ландо понял это сразу, стоило им углубиться в лес спустя минут тридцать после того, как они выехали из лагеря. Ну, насчёт «выезда» он слегка преувеличил — в седле восседал лишь он сам, причём на светло‑серой в яблоко кобыле Hollis. Животное шло спокойно, размеренно, изредка встряхивая головой и пофыркивая, будто комментировало происходящее вокруг. Оскар вёл её под уздцы, шагая рядом с привычной уверенностью: широкие плечи расправлены, шаг твёрдый, взгляд внимательный, сканирующий окрестности. Рядом же, по левое плечо от него, понуро вышагивал Pinto Vista. Ганновер недовольно переступал с ноги на ногу, время от времени нервно потряхивал гривой и опускал голову почти до самой земли. Было видно, что он раздосадован: сегодня он оказался без собственного всадника в седле, и это явно не добавляло ему настроения. Ландо каждые пять минут ободряюще улыбался животинке, шептал что‑то успокаивающее, но жеребец лишь удручённо фыркал в ответ, ещё ниже опуская голову, словно демонстрировал всему миру своё глубочайшее разочарование.       Воздух здесь, в лесу, был другим: более влажным, насыщенным ароматами хвои, прелой листвы и влажной земли после недавнего дождя. Солнечные лучи пробивались сквозь густую крону деревьев, создавая на земле причудливую игру света и тени. Где‑то вдалеке раздавался стук дятла, а в кронах деревьев перекликались птицы, наполняя лес живой, пульсирующей энергией. Омега глубоко вдохнул, наслаждаясь этим новым ощущением — здесь всё казалось более диким, необузданным, в отличие от ухоженных парков Суррея с их аккуратными дорожками и подстриженными кустами.       — Теперь понимаю, о чём мне говорил ранее тренер, — с тихим хмыком говорит Пиастри, аккуратно отводя ветку куста в сторону, чтобы та не задела шедшую впереди кобылу и сидящего на ней парня. Его движения были плавными, отработанными, было видно, что он привык обращаться с лошадьми и знал, как избежать неожиданностей.       — О чём ты? — Ландо как бы невзначай тянется к дереву, около которого они проходили, срывает парочку желтеющих листьев и крутит их в пальцах, наблюдая, как они медленно кружатся, опускаясь на землю. Его взгляд скользит по окружающей природе, впитывая каждую деталь — яркие пятна осенних листьев, мох на стволах деревьев, россыпь грибов у корней. Он ловит недовольный взгляд Оскара, но лишь улыбается в ответ, не теряя лёгкого настроения.       — Том как‑то говорил, что всадник выбирает себе лошадь под стать, — подаётся в воспоминания Пиастри, на лице появляется улыбка — тёплая, ностальгическая. Он вспоминает давний разговор с тренером, его мудрые слова и тот особый блеск в глазах, когда речь заходила о лошадях. Hollis, заслышав знакомое имя, утвердительно ржёт и энергично машет головой, «кивая» по‑своему, будто полностью согласна с этой мыслью. Её уши навострились, а глаза блеснули, кажется, она тоже вспомнила своего наставника. Оскар хмыкает, слегка покачивая головой, но ничего не говорит, лишь крепче сжимает поводья, когда Pinto Vista делает резкий шаг в сторону, пытаясь дотянуться до пучка сочной травы у обочины тропы.       Ландо вновь обращает взгляд на вороного коня. Ганновер уже смотрел на него своими тёмными, внимательными глазами, широко раздувая ноздри, будто пытался уловить настроение омеги. В его взгляде читалось что‑то вроде: «Ну и долго мы ещё будем идти пешком?». Британец не смог сдержать смешка.       — Ну‑у, да? Он тоже иногда бывает тем ещё придурком, — тут же с ответом находится омега, подмигивая жеребцу. Тот, заслышав явное оскорбление в свой адрес, порывается его укусить — делает резкий выпад головой в сторону всадника, но Оскар коротко дёргает за поводья, не позволяя вороному вольности. Жеребец недовольно фыркает, мотает головой и снова опускает её, всем видом демонстрируя обиду.       — Но всё же он единственный, кому я действительно доверился за всю жизнь полностью, — продолжает Ландо, и его голос становится тише, серьёзнее. — После тебя, Оски.       На мгновение воцаряется тишина, нарушаемая лишь хрустом веток под копытами лошадей и шорохом листвы. Оскар бросает на омегу короткий взгляд. В нём мелькает что‑то тёплое. Он замедляет шаг, позволяя Hollis идти чуть впереди, и поворачивается к Ландо.       — Знаешь, — говорит он негромко, — лошади чувствуют людей. Они не прощают фальши, но и не забывают доброту. Если он тебе доверяет, значит, ты этого достоин.       Норрис кивает, задумчиво глядя вперёд. Он протягивает руку и проводит ладонью по шее Pinto Vista — тот на мгновение замирает, затем тихо фыркает и чуть наклоняет голову, принимая ласку. Омега улыбается. Впервые за долгое время он чувствует себя по‑настоящему спокойно.       Тропа начинает плавно подниматься вверх, деревья становятся гуще, а воздух — ещё свежее. Где‑то вдали раздаётся рёв оленя, и Hollis настораживается, навостряя уши. Пиастри успокаивающе похлопывает её по шее, что‑то шепчет на ухо — кобыла успокаивается, но продолжает настороженно принюхиваться.       — Здесь красиво, — тихо произносит Ландо, оглядываясь по сторонам. — Совсем не так, как дома.       — Да, — соглашается Оскар. — Прага умеет удивлять.       Pinto Vista снова фыркает, будто подтверждая его слова, и Ландо смеётся — искренне, открыто, впервые за долгое время чувствуя, что всё действительно будет хорошо.       Они останавливаются на пригорке, с которого открывался, пожалуй, самый лучший вид на долину и раскинувшийся внизу конный лагерь. С высоты всё выглядело иначе: привычные постройки казались крошечными, люди — едва различимыми точками, а движения внизу сливались в тихую, почти умиротворяющую суету. Даже звуки сюда долетали приглушёнными, словно мир сам по себе решил говорить вполголоса, чтобы не тревожить это место. Здесь было иначе. Чище. Спокойнее. Трава мягко шуршала под ногами, тёплый ветер скользил по коже, играя с выбившимися прядями волос. Воздух пах солнцем, землёй и чем-то едва уловимо сладким, что всегда появлялось ближе к полудню. Казалось, что время замедляется, растягивается, позволяя задержаться в этом моменте чуть дольше, чем обычно. Покидать это место совсем не хотелось.       Оскар тут же оборачивается, протягивая руку, чтобы помочь Норрису спешиться. Тот принимает её без лишних слов, позволяя аккуратно снять себя с лошади. Движение выходит почти плавным, отточенным, как будто они делали это сотни раз. Когда ноги омеги касаются земли, он на секунду задерживается ближе, чем требуется, но тут же отстраняется, делая вид, что ничего не произошло. Оскар ничего не говорит. Он отпускает поводья, позволяя лошадям отойти в сторону. Те, не заставляя себя ждать, направляются к сочной траве, фыркают, опуская головы, и вскоре начинают лениво щипать зелень, временами переглядываясь между собой. Их присутствие ощущается рядом, но не мешает. Наоборот, добавляет этой сцене какой-то правильности.       Теперь они остаются вдвоём.       — Не представляю, чем занимался бы сейчас дома, — произносит Норрис, делая глубокий вдох, словно пытаясь вобрать в себя как можно больше этого воздуха. Он прикрывает глаза, и выражение его лица становится неожиданно спокойным. Почти умиротворённым. Свободной рукой он тянется в сторону, расставляя пальцы, позволяя ветру проходить между ними. Лёгкое движение, почти детское, но в нём есть что-то искреннее, не наигранное. Его вторая рука остаётся неподвижной, и это невольно бросается в глаза, но Оскар ничего не говорит. Он просто отмечает это, откладывая куда-то глубже, где уже и без того слишком много всего, связанного с Ландо.       — Рассекал бы родные поля, преодолевая препятствие за препятствием? — предполагает он, останавливаясь позади. Голос звучит ровно, с лёгкой тенью усмешки, но взгляд задерживается на Норрисе дольше, чем требуется. Тот стоит перед ним, освещённый солнцем, и кажется почти нереальным. Слишком лёгким, слишком живым, слишком... уязвимым в своей открытости. В такие моменты особенно остро возникает желание сделать что-то простое и невозможное одновременно: укрыть, защитить, отгородить от всего, что может причинить вред.       Оскар не привык к таким мыслям. Они появляются сами по себе, без спроса, и это раздражает.       — Пф-ф, как скучно, мистер Пиастри, — фыркает Норрис, резко вырывая его из размышлений. Он запрокидывает голову назад, так что кудри падают, открывая лицо, и растягивает губы в широкой улыбке. Глаза блестят, и в них снова появляется привычная искра озорства. — Глядите глубже в корень этой проблемы.       Оскар тихо выдыхает через нос, качая головой.       — Блять, Лан...       В этом коротком обращении смешивается всё: и усталость, и лёгкое раздражение, и что-то ещё, что он не спешит разбирать. С Норрисом невозможно было вести нормальный, прямой разговор. Тот постоянно ускользал, превращал всё в шутку, выворачивал слова так, что смысл начинал расплываться. Он умел выводить на эмоции. Причём на такие, о существовании которых Оскар раньше даже не задумывался. И это, если честно, немного выбивало из равновесия.       Ландо тихо усмехается, явно довольный произведённым эффектом, но спорить не продолжает. Вместо этого он делает пару шагов вперёд, останавливаясь у самого края пригорка. Взгляд его уходит вниз, в сторону лагеря, но кажется, что он смотрит куда-то дальше. На секунду повисает тишина. Она не напряжённая. Скорее наполненная. Как пауза, в которой можно сказать что-то важное или, наоборот, оставить всё как есть.       — Было бы неплохо навестить матушку, — вдруг произносит Норрис, и в его голосе появляется непривычная мягкость. Омега снова прикрывает глаза, подставляя лицо солнцу. Свет ложится на кожу, подчёркивая тёплый бронзовый оттенок, заставляя её казаться почти золотой. Жемчужного цвета рубашка мягко колышется от ветра, свободные штаны добавляют образу небрежности, но всё вместе выглядит неожиданно гармонично.       Слишком красиво, чтобы не смотреть. Оскар ловит себя на этом и тут же отводит взгляд в сторону, как будто это может что-то изменить.       — Она, наверное, уже и забыла, как выглядит её единственный сын-омега, — продолжает Ландо, и уголки его губ едва заметно дёргаются. — Про отца вообще молчу.       Слова звучат легко, почти равнодушно, но в них есть что-то, что цепляет. Оскар хмурится.       — Малыш...       Он не знает, что именно собирался сказать. Остановить? Поддержать? Сменить тему? Все варианты кажутся неуместными. Норрис открывает глаза и поворачивает голову, бросая на него короткий взгляд.       — А, да не парься, Оск, — отмахивается он, слишком быстро, чтобы это выглядело по-настоящему безразлично. — Раз в год как-то находят мысли, что я, так-то, не сирота.       Он делает паузу, переводя взгляд вверх. Небо над ними чистое, глубокое, с лениво плывущими облаками, которые принимают странные, неуловимые формы. Они движутся медленно, почти незаметно, и в этом есть что-то успокаивающее.       — Но для меня мои родители где-то там, — тихо добавляет Ландо, кивая в сторону неба. Его голос становится тише, спокойнее. Без привычной насмешки.       Оскар молчит. Он не подходит ближе, не тянется, не пытается как-то физически сократить дистанцию, хотя внутри всё подталкивает к этому. Вместо этого он остаётся на месте, позволяя словам осесть между ними. Ему не нужно уточнять, что именно имел в виду Ландо. Смысл и так ясен. И от этого становится как-то не по себе.       Ветер усиливается на мгновение, проходится по траве, заставляя её волнами колыхаться вниз по склону. Где-то сбоку фыркает одна из лошадей, переступая с ноги на ногу. Жизнь продолжается. Обычная, простая, не знающая ничего о чужих мыслях и чувствах.       — Знаешь, — наконец произносит Оскар, и его голос звучит чуть ниже, чем обычно, — ты не обязан...       Он замолкает, понимая, что сам не уверен в продолжении. Не обязан что? Делать вид, что ему всё равно? Смеяться над этим? Справляться в одиночку? Фраза рассыпается, не сложившись. Ландо поворачивается к нему полностью, и на его лице снова появляется лёгкая, почти привычная улыбка. Но теперь она кажется тише.       — Я знаю, — говорит он спокойно.       И в этих двух словах оказывается больше, чем можно было бы ожидать. Пиастри кивает, хотя не до конца понимает, на что именно соглашается.       Они снова замолкают. На этот раз тишина длится дольше, но не давит. Она просто есть, как часть этого места, этого момента. Где-то внизу слышится чей-то смех, доносящийся из лагеря. Лошади продолжают лениво жевать траву. Облака медленно меняют форму, растворяясь в небе. И всё это почему-то кажется важным.       Оскар делает шаг вперёд, становясь рядом с Ландо. Не слишком близко, но и не так, чтобы между ними оставалась прежняя дистанция. Просто рядом. Он тоже смотрит вниз, на долину, но мысли его уже не там.       — Когда вернёмся, — говорит он после паузы, не глядя на Норриса, — можешь съездить к ним.       Слова звучат просто, без лишнего пафоса, но за ними стоит решение. Ландо чуть приподнимает брови, поворачивая к нему голову.       — Серьёзно?       — Угу, — коротко отвечает Оскар. — Если захочешь.       Он пожимает плечами, делая вид, что это не имеет особого значения. Хотя на самом деле имеет. Норрис смотрит на него ещё пару секунд, как будто пытается понять, шутка это или нет. Потом его губы медленно растягиваются в улыбке. На этот раз другой. Более тёплой.       — Посмотрим, — бросает омега, отворачиваясь обратно к виду. Но в его голосе уже нет той прежней лёгкой отстранённости. И этого достаточно.       Ветер снова касается их, солнце греет плечи, а мир вокруг остаётся таким же спокойным и далёким.       — Ладно, чего мы всё обо мне, да обо мне, — вдруг со смешком говорит Ландо. Он поворачивается к альфе всем корпусом, чуть наклоняется вперёд и смотрит с видом учёного, который наконец нашёл для себя подопытного — в глазах пляшут озорные искорки, а губы растягиваются в лукавой улыбке. Его кудрявая чёлка слегка растрепалась от ходьбы, несколько прядей упали на лоб, придавая ему ещё более игривый вид. — Теперь твоя очередь отвечать на вопросы, — продолжает он, выпрямляясь и скрещивая руки на груди в нарочито серьёзной позе, которая совершенно не сочетается с выражением лица. — Давай, выкладывай.       Оскар, который до этого задумчиво разглядывал узор из трещин на коре старого дуба, медленно переводит взгляд на омегу. В его глазах мелькает лёгкое удивление, быстро сменяющееся ироничной усмешкой. Он чуть приподнимает бровь, словно оценивая масштаб грядущего допроса, и слегка качает головой, будто говоря: «Ну, держись, сейчас начнётся».       — Отвечу на самый главный: нет, я никогда не состоял в отношениях, — тут же раздаётся тихое, почти без паузы, с заметным австралийским акцентом. Голос Пиастри звучит ровно, без тени смущения, но в уголках губ прячется намёк на улыбку, будто он заранее знал, какой вопрос прозвучит первым.       Ландо на мгновение замирает, широко раскрыв глаза, а затем громко хохочет, запрокидывая голову назад. Его смех звучит звонко и искренне, эхом отдаваясь между деревьями. Он тут же прикрывает рот рукой, пытаясь успокоиться, но плечи продолжают подрагивать от сдерживаемого веселья.       — Ну, блять! — кряхтит омега, упираясь в плечо альфы лбом и глядя на того из‑под кудрявой чёлки. Его пальцы слегка сжимают ткань худи Оскара, а в голосе смешиваются разочарование и забава. — А больше у меня мыслей на вопрос‑то и нет, сука…       Он отстраняется, проводит рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее, и делает вид, что глубоко задумался, постукивая пальцем по подбородку.       — Ты просто гений, Лан, серьёзно, — произносит альфа с тёплой иронией, глядя прямо в глаза своей пары.       — Тогда… — парень принимается хаотично рыскать взглядом по окружающей природе, впитывая её очарование. Он замечает, как солнечные лучи пробиваются сквозь пожелтевшую листву, создавая на земле пёстрый ковёр из теней и бликов. Взгляд скользит по изобилию осенних листьев: алых, золотистых, коричневых, которые шуршат под ногами при каждом шаге. В воздухе витает тонкий аромат прелой листвы, грибов и влажной земли после недавнего дождя. В его «гениальную», кудрявую голову, где мысли обычно скачут, как белки по веткам, внезапно падает идея. Ландо резко выпрямляется, глаза загораются азартом, а на губах расцветает широкая, почти детская улыбка.       — Давай устроим челлендж! — восклицает он, поворачиваясь к Оскару с таким воодушевлением, что тот невольно улыбается в ответ.       — Кто быстрее скатится к лагерю? — с энтузиазмом предлагает австралиец, уже делая шаг в сторону склона, который виднеется чуть дальше по тропе.       — Да, блять, нет! — Норрис несильно лупит альфу в грудь кулаком здоровой руки, стараясь не сорваться на смех. — За каждый найденный гриб мне можно будет тебя целовать.       Оскар на мгновение замирает, брови удивлённо ползут вверх, а в глазах мелькает смесь изумления и растерянности. Он открывает рот, чтобы что‑то сказать, но слова будто застревают в горле.       — Ландо, это… — начинает он, медленно качая головой. В его голосе звучит смесь недоумения и едва уловимого смущения. Он пытается подобрать слова, чтобы выразить свои мысли, но не успевает договорить. Воодушевлённый британец, не дожидаясь ответа, тут же пускается к выполнению собственно придуманного челленджа — почти вприпрыжку, с горящими глазами и широкой улыбкой.       Альфа лишь смиренно вздыхает, но в уголках его губ прячется улыбка. Он смотрит на Ландо с лёгкой иронией, но и с явной теплотой — этот неугомонный омега умеет заразить своим настроением даже самого серьёзного человека. Поэтому ему приходится последовать за этим неугомонным огромным ребёнком, ведя под уздцы теперь уже двух лошадей. Hollis фыркает, будто осуждая внезапную суету, а Pinto Vista недовольно переступает с ноги на ногу, но послушно идёт следом. Пиастри поправляет поводья, ещё раз бросает взгляд на Ландо, тот уже присел у старого пня, внимательно разглядывая землю в поисках грибов, и тихо смеётся про себя.       — Эй, Оска!       Голос Ландо разносится по лесу неожиданно громко, разрезая спокойствие этого места, наполненного шорохом листвы и далёким стрекотом насекомых. Оскар невольно закатывает глаза, но всё равно идёт на зов. С ним всегда так: сколько бы ни пытался игнорировать, в итоге всё равно оказывается рядом.       Омега уже присел у старого, покрытого мхом пня, который, судя по виду, пережил не одно десятилетие. Его пальцы зависли в воздухе, не касаясь находки, и он лишь молча кивает вниз, приглашая оценить. У основания пня действительно притаилась парочка серых грибов. Ничего примечательного, самые обычные, с чуть влажными шляпками и тонкими ножками, едва заметно уходящими в землю.       — Непло… — начинает альфа, уже готовый выдать что-то нейтрально-одобрительное, просто чтобы не обесценивать чужой энтузиазм. Но договорить не успевает. Ландо резко подаётся вперёд и оставляет быстрый, смазанный чмок на его щеке. Лёгкий, почти невесомый, но настолько неожиданный, что мысли на секунду сбиваются. — …хо, — всё-таки заканчивает он чуть тише, чем планировал.       Норрис уже не слушает. Довольный своей находкой и, кажется, не менее довольный «наградой», он поднимается на ноги и тут же устремляется дальше по лесной тропе, словно его только что отпустили с привязи. Оскар же остаётся на месте на пару секунд дольше, чем нужно. Проводит ладонью по щеке, где ещё будто держится тепло чужих губ, и тихо выдыхает. Затем всё-таки идёт следом.       Лес вокруг живёт своей жизнью. Листья мягко кружатся в воздухе, иногда цепляясь за одежду, иногда падая прямо под ноги. Солнечные лучи пробиваются сквозь кроны деревьев, разбиваясь на светлые пятна, которые скользят по земле и по фигуре Ландо впереди. Он двигается легко, почти пружинисто, обходя корни и неровности тропы так, словно знает этот лес наизусть. Тёмные кудри ловят свет, в них вспыхивают золотистые отблески, и от этого зрелища становится трудно отвести взгляд. Оскар ловит себя на том, что просто идёт и смотрит. До тех пор, пока не раздаётся очередное:       — Оск!       Весёлое, звонкое, с той самой интонацией, которая не оставляет выбора. И он снова подходит.       Так они и двигаются дальше. От пенька к дереву, от дерева к кусту. Останавливаются, наклоняются, рассматривают, обсуждают. Иногда спорят, иногда смеются. Каждая остановка превращается в маленький ритуал, в котором Ландо обязательно находит повод для ещё одного прикосновения. Сначала это были почти невинные чмоки — быстрые, мимолётные, оставляющие после себя только лёгкое тепло. Потом они становятся длиннее. Чуть медленнее. Чуть ближе. И в какой-то момент граница между игрой и чем-то большим начинает размываться. Поцелуи становятся влажнее, глубже, с короткими вдохами между ними и тихими смешками, которые уже не скрывают происходящего. Оскар пытается держать дистанцию. Пытается. Но получается всё хуже. Лес постепенно сгущается, тропа становится уже, и звуки вокруг будто отступают, оставляя их в каком-то отдельном, замкнутом пространстве.       — Оскар!       На этот раз голос звучит громче обычного. Австралиец ускоряет шаг и выходит к небольшой поляне, где Ландо уже присел на корточки. Его внимание приковано к чему-то у земли.       — Что там ещё… — начинает он, подходя ближе. И сразу понимает.       Этот гриб действительно отличается от остальных. Если до этого попадались только привычные оттенки серого, коричневого, рыжего, то здесь цвет буквально бросается в глаза. Ярко-красная шляпка, усыпанная белыми точками, выглядит почти нереально на фоне приглушённых лесных тонов.       — Это мухомор, Лан, — с лёгким скепсисом произносит Оскар, складывая руки на груди. Он останавливается чуть в стороне, наблюдая. Лошади, которые неторопливо идут за ними, тоже оказываются рядом. Одна из них тихо фыркает, переступая копытами, другая дёргает ухом, словно реагируя на тон голоса. В их движениях есть что-то настороженное, как будто даже они чувствуют, что находка не из тех, с которыми стоит играть.       — И чё? — Ландо пожимает плечами, не отрывая взгляда от гриба. — Гриб же.       Он поднимается так же резко, как и присел. И в следующую секунду оказывается слишком близко. Пальцы цепляются за плечо Оскара, уверенно, без намёка на сомнение, и он тянет его на себя, впечатывая спиной в ближайший ствол дерева. Кора упирается в лопатки, жёсткая, ощутимая, возвращающая в реальность. Расстояние между ними исчезает. Ландо смотрит прямо в глаза, и в его взгляде снова появляется это — смесь озорства, упрямства и чего-то гораздо более тёмного, что становится заметнее с каждым таким моментом.       — Только не говори мне, что ты собрался делать это здесь, — хрипло выдыхает Оскар, опуская голову. Его голос звучит ниже обычного, с заметной хрипотцой, которая выдаёт гораздо больше, чем он хотел бы показать. Взгляд цепляется за каждое движение Ландо, за то, как тот без тени сомнения опускается перед ним на колени. Ткань светлых штанов тут же касается влажной травы, впитывает зелёные пятна и землю, но самого Норриса это, кажется, волнует в последнюю очередь. Он вообще сейчас выглядит так, словно весь мир сузился до одного конкретного человека перед ним.       — Окей, не скажу, — легко отвечает он, поднимая глаза. И улыбается. Эта улыбка слишком живая, слишком заразительная, с лёгкой искрой безумия, которая каждый раз выбивает почву из-под ног. Оскар ловит себя на том, что отвечает тем же, почти машинально, не успевая даже осознать это.       До тех пор, пока не чувствует, как чужая щека мягко касается его через ткань джинсов. Улыбка сходит на нет. Воздух вокруг словно становится гуще. Ландо явно замечает эту резкую перемену. В его взгляде мелькает что-то довольное, почти хищное, как если бы он добился именно той реакции, на которую рассчитывал. Он тихо усмехается, больше себе, чем альфе, и медленно наклоняется ближе. Пальцы скользят по ткани, находят язычок молнии.       Он не спешит.       Поддевает его зубами, осторожно, с каким-то нарочитым терпением, которое только сильнее действует на нервы. Молния поддаётся не сразу, словно сопротивляясь до последнего, и в этом есть что-то почти символичное. Последняя граница, последняя формальность, которую Норрис преодолевает с особым азартом. Когда она всё-таки расходится, воздух между ними становится горячее. Ландо не отводит взгляда. Его губы едва касаются ткани, повторяя очертания полового органа, и в этом прикосновении слишком много намерения, чтобы считать его случайным. Он действует медленно, растягивая каждое движение, как будто наслаждается не только результатом, но и самим процессом.       Оскар не выдерживает первым. Пальцы сами находят кудри, зарываются в них, сжимают чуть сильнее, чем нужно. Он не дёргает, не тянет резко, но направляет, удерживает, давая понять, где проходит граница контроля. И в то же время позволяя её пересекать. Ткань серых боксеров больше не мешает. Последняя преграда исчезает, и это ощущается слишком остро, чтобы игнорировать.       — Не зря эти блядские грибы искал полдня, — выдыхает Ландо, его голос становится ниже, глуше. Он на секунду отстраняется, только чтобы сказать это, а затем снова приближается, позволяя словам раствориться в касании к влажной головке члена. — Самый главный гриб был всё это время у тебя...       — Блять, Ландо, давай не о грибах, пожалуйста, — сквозь зубы отвечает Оскар. В его голосе слышится раздражение, но оно слишком тесно переплетено с напряжением, чтобы восприниматься всерьёз. Он сжимает пальцы в чужих волосах сильнее, и на мгновение выражение его лица искажается, когда омега задевает зубами вены.       Норрис тихо смеётся.       — Хорошо, мой мухоморчик.       Слова звучат почти ласково, но в них остаётся та же самая насмешливая нотка, от которой невозможно избавиться. Он больше не торопится говорить, медленно вбирая член в рот, расслабляя максимально горло, стимулируя уздечку и водя внутри языком вокруг головки. Движения головы становятся тягучими, выверенными, как если бы он точно знал, к чему ведёт, и не собирался сбиваться с этого пути. Его дыхание тёплое, сбитое, и каждый короткий выдох ощущается слишком явно.       Оскар откидывает голову назад, упираясь затылком в шероховатую кору дерева. Пальцы продолжают перебирать кудри, иногда сжимая их, иногда ослабляя хватку. Контроль ускользает, но он всё ещё пытается удержать хотя бы его видимость.       Омега же, прокрутив головой и посасывая напоследок волнообразными движениями, смачно отпускает половой орган, не доведя до оргазма.       — Почему... — сипло выдыхает Пиастри, с трудом фокусируя внимание на фигуре у своих ног, — ...почему ты остановился.       — Хорошего понемножку, — омега оставляет смазанный поцелуй на багровой головке, слизывая последнюю каплю предэякулята, и поднимаясь с колен, чтобы его тут же вжали грудью в ствол дерева.       Они поменялись местами почти незаметно, в одном резком, уверенном движении. И Оскару пиздец как нравился этот вид: растрёпанные кудри, в которые он почти сразу запускает пальцы, чуть сжимая у затылка, изгиб спины плавный, правильный, цепляющий взгляд и не отпускающий. Ладонь сама скользит вниз, повторяя линию позвоночника, задерживаясь на пояснице чуть дольше, чем нужно. И дальше. Всё внимание неизбежно смещается ниже. Штаны, скрывающие тело, больше не выполняют свою функцию. Они грубо стянуты куда-то к коленям, собраны складками, испачканы травой и землёй. Ткань натянута, сбита, и под ней уже ничего не остаётся спрятанным. Боксеры тоже не выглядят спасением, наоборот, только подчёркивают, насколько всё уже вышло из-под контроля.       — Сука, Ландо… — выдыхает Оскар почти рывком. В голосе появляется низкое, сдержанное рычание, от которого по коже пробегает дрожь. Он не отводит взгляда, смотрит в расщелину ягодиц жадно, изучающе, между которыми торчала пробка с наконечником в виде драгоценного камня, затыкающая пульсирующую, жаждущую дырочку.       Ландо чуть поворачивает голову, но не оборачивается полностью. Его дыхание сбивается, становится заметнее, глубже.       — Ну, ты же сказал, что мы потом продолжим. Я вот и… — он делает паузу, сглатывая. Оскар не даёт ему договорить. Движения становятся резче, увереннее, как если бы внутри окончательно щёлкнуло что-то, отпуская последние тормоза. Он избавляется от нижнего белья омеги, стягивая его чуть ниже, и игрушки, не заботясь об аккуратности. Отправляет её в задний карман собственных джинс, позволяя глазам довольствоваться полной картиной происходящего. Ландо тихо выдыхает, почти неслышно, но это звучит слишком явно в этой близости. — …подготовился, — заканчивает он уже тише.       Оскар усмехается. Коротко, глухо, с тем самым оттенком удовлетворения, который не скрыть.       — Вижу.       Он снова касается его, на этот раз уже не спеша. Проводит ладонью по бедру, удерживает, сжимает сильнее, чем раньше, и чувствует, как под пальцами напрягаются мышцы. Реакция мгновенная. Ландо едва заметно подаётся назад, навстречу этому прикосновению, и тут же сдерживает себя, словно пытается не выдать слишком многое. Оскар замечает.       И, конечно, не игнорирует.       Он наклоняется ближе, почти касаясь губами линии шеи, но не целует. Просто задерживается рядом, позволяя дыханию коснуться кожи. Этого оказывается достаточно, чтобы омега тихо выдохнул, уткнувшись лбом в кору дерева. Между ними снова сокращается расстояние, которого и так почти не было. Руки австралийца становятся настойчивее. Он больше не исследует, а действует, уверенно, без лишних сомнений. Каждое движение продумано, выверено, но при этом в них остаётся та самая грубость, которая появляется, когда контроль уже не на первом месте. Ландо реагирует на всё. На прикосновения, на давление, на саму близость. Его пальцы цепляются за кору, оставляя на ней едва заметные следы, дыхание сбивается окончательно.       — Оск… — вырывается у него тихо, почти срываясь. В этом коротком звуке больше, чем в любых словах.       Оскар отвечает не сразу. Он будто нарочно тянет момент, позволяя напряжению нарастать, растекаться под кожей, становиться почти невыносимым. Потом всё-таки двигается, вторгаясь в подготовленное тело. И граница, которая ещё держалась, окончательно исчезает. Ландо вздрагивает, резко втягивая воздух, и это ощущается слишком ярко, чтобы остановиться. Оскар только сильнее сжимает пальцы на его бёдрах, удерживая, не давая отстраниться, даже если бы тот попытался. Но он не пытается.       Наоборот. Поддаётся. И в этом согласии есть что-то, от чего внутри всё сжимается ещё сильнее. Пиастри больше не медлит. Движения становятся жёстче, быстрее, лишённые той прежней осторожности. Он действует так, как хочется, не давая ни себе, ни Ландо времени на передышку, на лишние мысли.       — Чтобы я ещё раз тебе предложил какую-нибудь прогулку, — хрипло выстанывает Оскар, прижимаясь губами к загривку Ландо. Он не сразу отстраняется, позволяя дыханию скользнуть по коже, а затем чуть сильнее сжимает зубы, оставляя после себя ощутимый след. В его голосе звучит смесь раздражения и почти довольного напряжения, которое он уже не пытается скрыть.       Движения становятся резче. Ритм сбивается, становится неровным, живым, и от этого ещё более выбивающим из равновесия. Ландо реагирует мгновенно, срываясь на короткие, приглушённые звуки, которые он явно пытается сдержать.       — Э-это было очевидно, любимый… — выдыхает он, сбивчиво, на грани дыхания. Слово вырывается само.       И всё замирает. Оскар резко останавливается. Настолько внезапно, что Ландо на секунду теряется, не понимая, что произошло. Он оборачивается через плечо, в его взгляде мелькает тень растерянности, смешанной с чем-то настороженным, но он продолжает, теперь уже самостоятельно насаживаясь на член альфы.       — Повтори, — тихо, но жёстко говорит Оскар. Его пальцы крепче сжимают чужие бёдра, не давая двинуться, удерживая на месте.       — Любимый?.. — осторожно повторяет британец, уже не так уверенно. В этом вопросе больше уязвимости, чем он хотел бы показать.       Реакция следует сразу. Альфа перехватывает его крепче, поднимая чуть выше, лишая опоры, и снова прижимает к себе, возобновляя толчки внутри. Движения выходят резкими, почти отчаянными, как если бы внутри что-то окончательно сорвалось. Ландо выдыхает, упираясь ладонью в дерево, пальцы скользят по коре, цепляются, чтобы удержаться. Его дыхание сбивается окончательно, становится рваным, прерывистым. Он больше не пытается контролировать себя. Только отвечает. Поддаётся. Сжимается сильнее, почти инстинктивно, и от этого внутри всё только накаляется. Оскар чувствует это слишком отчётливо, и это окончательно лишает его последних остатков сдержанности.       Он больше не останавливается. Ни на секунду. Между ними остаётся только тепло, близость, напряжение, которое нарастает с каждой секундой. Омега утыкается лбом в дерево, закрывая глаза, и тихо стонет, уже не пытаясь заглушить звук. Его плечи дрожат, дыхание сбивается, и в какой-то момент становится ясно — ещё немного, и он просто не выдержит. Оскар чувствует этот момент. И доводит до него, кончая где-то глубоко внутри и ощущая, как парень под ним тоже дёргается в оргазменных судорогах.       Они замирают. Не сразу отстраняются. Ландо остаётся стоять, всё ещё опираясь на дерево, пытаясь восстановить дыхание. Оскар тоже не двигается, только крепче держит его, словно проверяя, что тот действительно здесь. Живой. Рядом. И это почему-то ощущается важнее всего остального.

⌈ 𓃗 ⌉

      Вечером, когда они вернулись обратно в дом, всё словно встало на свои места. День остался где-то там — в лесу, в солнце, в шорохе листвы и сбитом дыхании. Здесь же было тепло, спокойно и удивительно тихо. Они по очереди приняли душ, смывая с себя пыль, усталость и остатки эмоций, которые всё ещё отзывались где-то под кожей. Вода помогла немного прийти в себя, но не до конца. Что-то всё равно осталось: во взглядах, в паузах, в том, как они двигались рядом друг с другом.       Теперь кухня наполнялась мягким светом и звуками готовки. Оскар стоял у небольшой плиты, сосредоточенно переключаясь между несколькими задачами сразу. Вода для макарон уже начинала закипать, тихо бурля и выбрасывая на поверхность редкие пузырьки. На сковороде шипело мясо, наполняя комнату насыщенным, тёплым запахом. Где-то сбоку лежали нарезанные овощи, а нож в его руке двигался уверенно, почти автоматически, отсекая ровные кусочки с той самой аккуратностью, к которой он привык. Он выглядел собранным. Надёжным. Домашним. Ландо наблюдал за этим со своего места за столом, подперев щёку кулаком. Его волосы всё ещё оставались слегка влажными после душа, тёмные пряди падали на лоб, и он время от времени лениво откидывал их назад. На губах держалась лёгкая улыбка. Та самая, в которой было больше чувств, чем он позволял себе озвучить.       — Вот достанешься же ты кому-нибудь такой… — произносит он тихо, почти задумчиво. Слова срываются сами, и в них проскальзывает что-то едва заметное, но ощутимое.       На секунду на кухне становится слишком тихо. Раздаётся резкий звук — нож ударяется о доску чуть сильнее, чем нужно. Почти сразу за этим слышится короткое шипение. Оскар замирает. Медленно поднимает взгляд. Глаза темнеют, теряя прежнюю мягкость, и в них появляется что-то тяжёлое, цепляющее. Он не обращает внимания на палец, который буквально секунду назад задел лезвие и теперь медленно начинает кровоточить.       — Что? — голос выходит хриплым, с неприятной, почти мёртвой ноткой.       Ландо не сразу улавливает эту перемену. Или делает вид, что не улавливает.       — Ну, повезло твоей будущей омеге, говорю, — он пожимает плечами, пытаясь сохранить лёгкость. — И спортивный, и на кухне бог, и в постели хорошо работаешь…       С каждым словом его голос начинает предательски дрожать. Совсем немного, почти незаметно, но этого достаточно. Оскар смотрит на него ещё пару секунд. Потом отворачивается.       — А, ты про это, — бросает он, возвращаясь к готовке, как если бы разговор не стоил внимания. Он подхватывает нож, продолжает резать, как ни в чём не бывало. Даже слишком спокойно. — Моя омега слишком много думает о ерунде, — добавляет он уже ровнее. — Поэтому, надеюсь, она возьмёт себя в руки и вспомнит, кто является её истинным альфой.       Фраза падает в пространство между ними. Тяжело.       Ландо замолкает. Он всё так же смотрит на спину Оскара — широкую, напряжённую, обтянутую тёмной тканью футболки. Следит за тем, как двигаются лопатки, как под кожей перекатываются мышцы, как он делает вид, что полностью сосредоточен на готовке. Но в голове остаётся только одна мысль. Одна фраза, которая застревает, не даёт дышать.       «Моя омега слишком много думает о ерунде».       И в какой-то момент этого становится слишком много. Стул резко скрипит по полу. Норрис вскакивает, не думая, не анализируя. Просто поддаётся этому импульсу, который нарастал всё это время. Он делает несколько быстрых шагов и буквально врезается в Оскара со спины, утыкаясь лицом между лопаток. Ткань футболки тут же намокает. Слёзы появляются резко, без предупреждения. Ландо не пытается их сдержать. Он дышит рвано, судорожно, шмыгает носом, и из груди вырываются тихие, сдавленные звуки, которые он всё равно не может полностью подавить. Он цепляется за него, сжимая ткань на талии. Слишком сильно. Словно боится, что тот исчезнет.       Оскар замирает. Нож остаётся на доске. Плита продолжает шипеть, вода кипит, но всё это уходит на второй план. Он медленно опускает руки вниз, накрывая чужие пальцы своими. Сжимает их крепко, почти до боли, давая почувствовать, что он здесь. Что никуда не делся. Несколько секунд проходят в полной тишине, нарушаемой только сбитым дыханием Ландо.       — Я уже достался, — тихо говорит Оскар. Голос больше не звучит холодно. В нём появляется тяжесть, но уже другая. Живая. — И не кому-нибудь, а тебе, Ландо.       Он слегка поворачивает голову, не до конца, но достаточно, чтобы слова прозвучали ближе. И этого оказывается достаточно.       Оскар не выдерживает первым, разворачивается в его руках, перехватывая Ландо за запястья, аккуратно, но уверенно, заставляя ослабить хватку. Не отстраняя, не убирая, а просто меняя положение — так, чтобы видеть его. Омега не сразу поднимает голову. Его плечи всё ещё подрагивают, дыхание сбивается, и он упрямо утыкается взглядом куда-то в сторону, как если бы боялся встретиться с ним глазами.       — Малыш… — тише произносит Оскар.       Тот всё-таки смотрит. Глаза красные, влажные, ресницы слиплись, и вся его привычная дерзость куда-то исчезла, оставив после себя только уязвимость, от которой у Оскара внутри неприятно сжимается. Он не говорит ничего лишнего. Просто тянется вперёд и целует. Мягко. Совсем не так, как раньше — без напора, без спешки. Его ладонь ложится на щёку Ландо, большой палец осторожно стирает дорожку слёз, и поцелуй получается тёплым, спокойным, почти осторожным. Ландо сначала замирает. А потом отвечает.       Несмело, чуть неуверенно, но всё же подаётся ближе, цепляясь за него уже иначе — не резко, не отчаянно, а так, словно ищет опору. Оскар притягивает его к себе сильнее, обнимая. Крепко. Так, что между ними почти не остаётся воздуха. Он утыкается носом в его волосы, вдыхает запах, знакомый, тёплый, и медленно проводит ладонью по спине, вверх-вниз, успокаивающе, размеренно. Ландо постепенно перестаёт дрожать. Дыхание выравнивается, но руки всё ещё не отпускают.       — Я… — начинает он, но голос срывается. Он замолкает, собираясь с мыслями, и на секунду закрывает глаза. — Я не умею в это, Оск, — выдыхает наконец, тихо, почти шёпотом. — Во всё это… серьёзное.       Оскар не перебивает. Только чуть сильнее сжимает его в объятиях, давая понять, что слушает.       — Всю жизнь… — Ландо усмехается, но выходит криво, безрадостно. — Всю жизнь меня хотели. Но не так.       Он отстраняется совсем немного, чтобы говорить, но не уходит далеко.       — Как вещь. Как… коллекционную игрушку. Посмотрите, какой красивый, какой удобный, какой правильный омега.       Слова даются тяжело. Они цепляются друг за друга, иногда обрываются, но он продолжает.       — Никто не спрашивал, чего хочу я. Никому не было интересно, что я думаю. Главное — чтобы улыбался, выглядел хорошо и… — он запинается, сжимая пальцы на ткани футболки Оскара. — И выполнял свою роль.       Он опускает взгляд.       — Меня всегда принижали. Не в лоб, нет… — тихо усмехается. — Это же некрасиво. Всё было аккуратно. Вежливо. Но суть одна и та же.       Он сглатывает.       — Омега — значит, ты меньше. Значит, твоя ценность в другом. Красота, дети… и всё.       На кухне снова становится тихо. Только плита продолжает тихо шипеть где-то сбоку, напоминая, что мир не остановился.       — И я… — Ландо делает паузу. — Я не знаю, как это — когда по-другому.       Он поднимает взгляд. В нём снова появляется страх. Настоящий.       — Я боюсь, Оск.       Слова звучат почти беззвучно. Оскар смотрит на него внимательно. Долго. Потом поднимает руку и аккуратно убирает прядь волос с его лица, заправляя за ухо. Пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно.       — Эй, — тихо произносит он. И снова притягивает его к себе. На этот раз медленнее. Осознаннее. — Ты не игрушка, — говорит он прямо в его волосы. — И не обязан быть удобным.       Ладонь снова ложится на спину, двигаясь в том же спокойном ритме.       — И со мной тебе не нужно играть какую-то роль, — Оскар чуть отстраняется, чтобы посмотреть в глаза. — Мы справимся с этим вместе. Я не буду давить на тебя, — добавляет он спокойнее. — Не буду торопить.       Его пальцы находят руку Ландо, переплетаются с его.       — Если тебе станет сложно — мы остановимся. В любой момент. Всё прекратим, если ты скажешь.       Пауза. Короткая.       — Но я никуда не денусь, — тише добавляет он. И в этих словах нет ни капли сомнения. Только спокойная уверенность, которая держит лучше любых громких клятв.       Ужинают они в тишине, которая не давит, а наоборот кажется комфортной и выверенной. Иногда её прерывают короткие реплики, негромкие комментарии, обмен взглядами через стол. За окном темнеет, и в кухне становится уютнее от тёплого света лампы, мягко ложащегося на поверхности, на посуду, на их лица. Парни обсуждают будущее. Неспешно, без спешки и лишнего напряжения. Кто чем займётся после лагеря, куда поедут, какие города будут в их маршрутах соревнований. Это звучит почти буднично, но в каждом слове есть что-то важное — планы, в которых они постепенно начинают учитывать друг друга. Ландо иногда оживляется, жестикулирует здоровой рукой, в деталях представляя места, где ещё не был. Оскар слушает внимательнее, чем показывает, периодически задаёт уточняющие вопросы, кивает, запоминая. В этом разговоре нет борьбы за внимание или лидерство. Есть спокойный обмен мыслями, в котором они оба чувствуют себя достаточно свободно. Но постепенно тема уходит глубже.       И в какой-то момент они приходят к вопросу проживания. Совместного. Пауза возникает не сразу, но становится заметной почти мгновенно. Разговор на секунду сбивается, как если бы оба одновременно поняли, что затронули более личную территорию, чем планировали. Оскар не выглядит растерянным. Наоборот — его ответ звучит уверенно, без колебаний.       — У меня в Мельбурне будет лучше всего, — спокойно резюмирует он, делая небольшой глоток прохладной воды из стакана. Он говорит это так, будто решение уже принято и не требует обсуждения.       Ландо на секунду зависает. Внутри у него, кажется, поднимается целая волна эмоций, но наружу выходит только короткое, почти возмущённое:       — А у меня типа нет прав, да?       Он приподнимает бровь, пытаясь придать голосу уверенности, но в интонации всё равно слышится не до конца скрытое напряжение. Он ожидает реакции. Спора. Хотя бы обсуждения. Но натыкается на взгляд. Карие глаза Оскара спокойные, глубокие, в них нет ни раздражения, ни давления. Напротив — в них читается столько тепла, столько внимания и почти безусловного принятия, что весь запал Ландо обрывается на полуслове. Он замирает. Слова застревают. И через секунду он уже не спорит.       — Да, — просто отвечает Оскар. Без лишних объяснений. Без попытки оправдаться или развернуть мысль. Лаконично. Прямо. Так, как есть.       Ландо моргает, смотрит на него ещё пару секунд, будто проверяя, правильно ли он услышал. Потом опускает взгляд.       — Ну… ладно, — тихо добавляет он. В его голосе уже нет прежнего возмущения. Осталась только лёгкая растерянность, быстро сменяющаяся принятием.       Оскар делает небольшой глоток из своего стакана, проводит пальцем по краю тарелки, собираясь с мыслями, но ничего больше не говорит.       На кухне снова становится спокойно. Не неловко — именно спокойно. Оскар возвращается к еде, но время от времени бросает на Ландо короткие взгляды, проверяя его состояние. Тот выглядит задумчивым, но не напряжённым. Просто молчаливым, как человек, который переваривает не только ужин, но и сказанное за столом.       За окном окончательно темнеет. И в этом вечернем полумраке их разговор о будущем уже не кажется чем-то далёким или абстрактным. Он становится частью их настоящего, в котором они, сами того не замечая, начинают учитывать друг друга чуть больше, чем раньше.