В темноте

Темнота комнаты заботливо обволакивает его, скрывая уставшее тело и разбитую душу от чужих глаз. Дверь на автомате запирается на ключ, вещи и инвентарь оказываются брошены рядом с чемоданом с собственными вещами. Где-то в глубине него лежит костюм для его новой показательной программы, которую он так старательно готовил к этим Играм, анонсировал, которую он так желал показать любимой публике. Из раскрытого чемодана торчит лишь малюсенький кусочек его рукава, но даже так он не остается незамеченным. Уже давно припухшие, обезжизненные голубые глаза снова наполняются соленой влагой, сразу же стекающей тонкими дорожками по всё ещё не высохшему лицу. Разговор с отцом предстоит завтра утром. Он, даже видя далеко не лучшее состояние сына, отправил его в одиночестве на растерзание представителям Федерации, бросив на последок сухое "завтра с тобой ещё поговорим". Юноша не может его винить: родителю тоже предстоит тяжелый и точно очень неприятный разговор с теми же людьми, а может и с ещё большим количеством, если к нему пристанут всякие журналисты. Винить не может, но всё равно до жути обидно. Он чувствует себя отвергнутым. Разговор с Федерацией вышел нелёгким - не удалось сдержать ни слёз, ни резких слов в сторону их неоднозначных решений, связанных напрямую с ним, ни смазанных извинений за разрушенные надежды и ожидания, возложенные на него всеми этими людьми. Он знает, что его не простили. Как он может ждать прощения от них, если он сам себя не простил? Ослабшее тело глухо опускается на кровать. Свет включать не хочется, переодеваться тоже, как и хотя бы расстелить кровать. Сейчас вообще ничего не хочется. Может быть только свернуться калачиком и отдохнуть. Мысли витиеватыми дорожками приходят к образу мамы. Как она сейчас себя чувствует, после того, что он наделал? Как она будет смотреть на него после этого? Всё-таки чего-то сейчас очень хочется. До ужаса хочется спрятаться в её нежных объятиях, всегда наполненных искренней родительской любовью, спрятаться в них от всего злого мира, от прикованных к нему взглядов, от ожиданий, от падений, вообще от всего случившегося. Плечи начинает пробирать крупной дрожью, с губ срывается первый негромкий всхлип. Он чувствует себя маленьким несмышлёным мальчиком, до ужаса боящимся темноты, когда приходится спать отдельно от мамы. А мамы рядом нет. Он падает боком на аккуратно застеленную кровать и сразу подтягивает ноги коленями к груди, утыкаясь в них мокрым лицом. Даже так, не видя того, что его сейчас окружает, он продолжает чувствовать на себе пристальные взгляды. Будто он всё ещё там, в самом центре олимпийской арены, и каждый в мире сейчас знает, что с ним происходит на самом деле, как жалко он выглядит. Становится одиноко. Даже под несколькими тысячами взглядов, обращенных на него, он четко ощущает, что он совершенно один под их невидимым гнётом. Комната останется в его единоличном распоряжении до завтрашнего дня, сосед любезно принял решение оставить бедолагу в одиночку справляться с его болью. Илья, может, даже благодарен тому за то, что он сейчас хотя бы не видит его состояния вживую. Хотя он точно знает, какое оно. Сил нет ни моральных, ни физических. Тело продолжает сотрясать от всё новых волн сильнейших рыданий, плавными, но быстрыми волнами подкатывает полноценная истерика, и все эмоции, копившиеся в нём долгое время, выходят наружу. Любая плотина однажды способна дать брешь, через которую вода будет вытекать сначала медленно, относительно её общего объёма, тоненькой струйкой, постепенно размывая её своим напором до огромной дыры, не способной больше сдерживать всю воду. Илья судорожно вздыхает как можно глубже и закрывает глаза. Волна эмоций отступает, медленно сменяясь сильнейшей сонливостью и усталостью во всех участках тела. Тишину погружённой в темноту комнаты резко прерывает стук в дверь. Нерешительные, еле слышимые три удара по деревянной поверхности. Илья в шоке распахивает болезненные от слёз глаза и резким движением принимает сидячее положение. И до этого ноющая голова на это отвечает резкой болью, заставляя поморщиться и запустить ладонь, мокрую от недавних слёз, в спутанные светлые волосы. В душе до сих пор бушует буря эмоций, но теперь на первый план громким маршем выходит страх. Кто сейчас стоит за дверью? Кому он мог понадобиться, когда любой человек на свете сейчас знает, что с ним происходит и что он чувствует? Стук повторяется чуть погромче, а через секунду из-за двери слышится обеспокоенное: "Илья, я могу зайти?". Малинин убирает руку с головы и начинает интенсивно вытирать щеки и подбородок от мокрых последствий только что случившейся истерики. Знает, что бы он сейчас не сделал, его состояние это не скроет, но всё равно делает, потому что не попытаться будет совсем стыдно, даже перед самим собой. Он и без того сейчас полностью состоит из стыда, больше ему не надо. –Можно, - голос сиплый и тихий от рыданий, но Илье сейчас совершенно не до того. Человек за дверью точно услышит его, потому что Илья знает, что он этого очень хочет. Малинин сразу узнал его. Голосом за дверью был Пётр Гуменник. Пусть он слышал его нынешний, давно уже недетский голос всего пару раз, он как-то сразу запомнился, застрял глубоко в памяти. Было ли дело в приятном для слуха его тембре, или в его владельце, или ещё в чём-то, Илья, честно, даже не думал. Не до того было, знаете ли. Где-то до настоящего момента. Ручка двери медленно опускается. У Ильи огромный ворох мыслей в голове, среди которых он зацепляется за одну. Почему он только что позволил ему войти? Юноша про себя горько усмехается, менее чем за секунду приходя к выводу, что Гуменник сейчас - наверно единственный в мире человек, которому он мог позволить войти. Перед ним можно показать такого себя, хотя бы потому, что они очень маловероятно увидятся ещё долгое время, а там уже всё увиденное в этот день постепенно забудется. А, может, Илья инстинктивно подумал, что именно Пётр сможет его сейчас понять. У него ведь в его спортивной, более долгой, чем его, Ильи, жизни, было множество неудач и падений, он наверняка испытывал хотя бы отдалённо что-то похожее на то, что сейчас в одиночку пытается вынести сам Малинин. Илья не знает, справлялся ли Гуменник также в одиночестве, было ли это для него также болезненно, но всё равно сочувствует ему. То, что сейчас чувствует он сам, Илья бы не пожелал пережить никому, тем более Петру. Дверь плавно приоткрывается, и из-за неё показывается голова Гуменника. Свет из коридора на пару секунд озаряет полностью тёмную до этого комнату, при этом скрывая выражение лица вошедшего в тени. Малинин лишь успевает заметить, что его волосы до сих пор собраны в аккуратный соревновательный пучок, а на плечах он видит что-то голубое, наверняка футболку из его формы нейтрального атлета. Гуменник добрался до олимпийской деревни намного раньше него, но до сих пор не расплёл причёску, не переоделся. Почему? Следом Илье думается о том, а смотрел ли Пётр его прокат? Неужели после него он так и остался ждать возвращения Ильи в деревню? Гуменник аккуратно закрывает дверь, и комнату снова поглощает темнота. Илье становится теперь не по себе от этой темноты, даже не смотря на то, что она скрывает его обезображенное горем лицо. Вошедший вдруг кажется Илье из-за коридорного освещения озарённым каким-то чудесным светом, его спасителем, а в темноте это чувство пропадает, как и ощущение присутствия Гуменника, всё ещё сохраняющего молчание. –Включи свет, - Илья слегка щурит глаза, пытаясь разглядеть выражение его лица. Почему-то сейчас это становится очень важным, невероятно хочется просто понять, как оно выглядит. За этим действием Малинин не сразу понимает, что сказанное сейчас напоминает не просьбу, а какой-то приказ. Становится неприятно от самого себя, и он побыстрее добавляет - пожалуйста. Через пару секунд комната заливается приятным желтоватым светом. Благо, что все они спроектированы абсолютно идентично, благодаря чему Гуменник точно знал, где находится выключатель и смог быстро исполнить его просьбу. Илья сразу же всматривается в лицо Петра, смотрящего на него в ответ. Оно не выражает никаких ярких эмоций, но от чего-то оно не кажется безэмоциональным. Илья понимает, в чем дело, только задержав взгляд на его глазах. Темно-зеленые очи смотрят на него с полным пониманием и, как ему вдруг кажется, невесомой нежностью. Становится где-то на миллиграмм спокойнее. –Извини, что так внезапно, - Гуменник говорит всё также тихо и вкрадчиво, попутно оглядывая кровать, на которой сидит Малинин, и чемодан у одной из ее ножек, не находя нигде его телефона, что не скрывается от взгляда самого Ильи. - подумал, что на сообщение ты не ответишь. Не ошибся. Малинин без улыбки хмыкает, невольно складывая руки на груди и слегка горбя спину. Защитная поза создаётся сама собой, хотя и понятно, что пришедший не собирается делать и говорить ничего плохого. Гуменник делает несколько шагов по направлению к кровати, оказываясь менее чем в метре расстояния от него. –Возможно, сейчас ты не согласишься со мной, - снова этот вкрадчивый тон. - но я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. И я знаю, что тебя нельзя оставлять одного. Слова бьют точно в яблочко. Илье кажется, что это были не слова, а пуля, заново пронзившая его и без того растерзанное сердце. Хочется снова разрыдаться в голос, но он до последнего старается сдерживать себя. Стыдно разрыдаться перед ним вот так сразу, из-за одной фразы, но новой, пока ещё совсем одинокой слезинке на это наплевать. Она медленно стекает вниз по щеке, оставляя новую соленую дорожку на нежной коже. Взгляд небесных глаз до сих пор направлен прямо на Гуменника, уже спустя секунду понимающего, что нужно делать. Петя окончательно сокращает расстояние между ними одним шагом, чуть склоняется над ним и разводит руки в стороны в приглашающем жесте. Тёмно-зелёные глаза продолжают неотрывно смотреть в плачущие, оттого ярко-ярко голубые, и в них Илья не видит ни жалости, ни смеха, ничего плохого. Только всё те же понимание и нежность. Малинин резко привстает с кровати и обвивает Петину шею руками, сразу же снова садясь на кровать, заставляя Петю присесть сбоку от него. Руки Гуменника бережно опускаются на его спину, сразу же начиная аккуратные поглаживания вдоль неё. Илья на секунду замирает. Эти объятия словно полностью обхватывают его, отделяют наконец-то от остального мира, и дело совсем не в том, что у Пети довольно большие руки. Илья впервые за эту ночь ощущает себя в безопасности. Эмоции начинают выходить из него новой огромной волной, но теперь это уже не так страшно, он теперь не один. Из глаз снова текут крупные капельки слёз, почти тут же впитываясь в ткань на Петином плече, в которое Малинин уткнулся лицом. От Пети, оказывается, очень приятно пахнет. Тело снова пробирает сильной дрожью, но теперь он ясно чувствует, как чужие теплые руки чуть сильнее давят на его спину, как бы говоря этим действием: "я рядом, ты не один". Новой истерики не случается, Илья просто наконец-то позволяет спокойно выйти всем накопившимся эмоциям, и это теперь не приносит душевной боли. Наоборот, оказывается, что плакать в плечо тому, кто тебя понимает, оказывается вполне себе приятно. –Я не хочу много говорить, - слышится сверху бархатистый шёпот, - но даже сейчас я тобой горжусь и восхищаюсь. Всё остальное ты сам знаешь, я уверен. Илья распахивает полные слёз глаза от шока. Петя только что сказал, что гордится и восхищается им? Ему не послышалось? Таких слов он от него точно не ожидал. Получить такую похвалу от спортсмена уровня Гуменника в любой ситуации было бы невероятно приятно, но в нынешнем положении это ощущалось Ильёй как какое-то признание и откровение. Но сомнения в реальности услышанного никак не покидали его голову. Нет, он совсем не думал, что Петя станет ему сейчас врать, просто хотелось удостовериться, что ему действительно не послышалось. –Почему ты говоришь всё это после того, что я сделал? - следующие за этим несколько секунд проходят в молчании. Малинин начинает верить, что ему правда сейчас послышалось. –Илюш, ты был и остаёшься сильнейшим фигуристом в мире. Я не знаю никого равного тебе. Ты же знаешь, что всё случившееся не делает тебя хуже и слабее. - Петя снова говорит шёпотом, в котором Илья слышит легкую улыбку. Становится жарко. И до жути приятно на душе. Петя говорит буквально то, что он хочет услышать, снова и снова каждым словом попадая точно в цель. Губы Малинина трогает хрупкая улыбка, которую Гуменник сразу же ощущает на своём плече, и сам улыбается немного шире. –Спасибо тебе, Петь. Илья не знает, сколько времени он провёл в этих по-нежному оберегающих объятиях Гуменника, прежде чем Петя осторожно тянет его вниз, укладывая его на кровать, не разрывая при этом объятий. С Петей оказывается комфортно и в лежачем положении, и Малинина снова начинает сильно клонить в сон. Гуменник, словно узнав об этом, говорит: –Спи, Илюш, тебе как никогда нужен отдых. Уже почти пять утра, но завтра не надо рано вставать. И Илья действительно засыпает. Тело по-прежнему ломит от усталости, а глаза даже в закрытом состоянии продолжают болеть от слёз, но это уже оказывается ничем перед тем, что Малинину наконец-то спокойно и комфортно. Душу больше не сводит ужасной болью, грудная клетка не дрожит от нехватки воздуха, тело не заходится в очередных рыданиях. Он лежит в объятиях прекрасного, как оказалось, человека, чувствуя себя значительно лучше. Всё-таки он не один, в мире есть человек, способный понять его без слов и действий, утешить в самый нужный и тяжелый момент. Илья потом обязательно отблагодарит Петю, а может даже завяжет с ним какие-нибудь отношения, потому что ну не просто же так они способны настолько понимать друг друга. Но это уже как-нибудь потом. Илья распахивает глаза и не сразу понимает, где находится. Он по-прежнему лежит, свернувшись калачиком, на своей кровати в пустой комнате. Свет выключен, ничего не видно. Пети рядом нет. Малинин еле как встаёт, находит в брошенной на пол кофте свой телефон и замирает в неверии. Время 3:14. Такого быть не может, Петя же сказал, что когда он засыпал было почти пять. Илью тотчас же прошибает новым болезненным осознанием: он запер дверь, когда только пришёл сюда. Гуменник никак не мог войти без его помощи. Он отбрасывает телефон обратно к валяющимся на полу вещам и снова ложится на кровать, сразу же начиная рыдать от уже новой душевной боли. Ему всё это приснилось. Его больное воображение нарисовало этот сон, лишь бы дать Илье хоть немного тепла и заботы, в которых он сейчас так отчаянно нуждался. Малинину стало не просто стыдно, а просто себя жалко. Он жалкий, что придумывает такое. Тем более с Гуменником, он не такой, он сейчас наверняка радуется итоговому шестому месту, может даже обнимает кого-то другого. Не его. Илья начинает задыхаться и поздно понимает, что уже не может себя контролировать. Это уже даже не истерика, а полноценный нервный срыв. Последней мыслью, промелькнувшей в голове прежде, чем накатившие эмоции скроют его с головой, становится печальная усмешка, что ночь предстоит по-настоящему ужасная. В кромешней темноте и полном одиночестве. Без теплых объятий. Без полностью понимающего его Петра.