Hugs?

— Hugs? Этот вопрос Илья слышит последние пару дней. С первых секунд своего проигрыша. Его обнимают все. Он может просто выйти из своей комнаты и пойти размяться на улице, когда за этот путь его обнимут десяток раз, как минимум. Это приятно. Хотя Илья и очень не любит ощущать себя жалким. Всё равно. Когда тебя обнимают, когда говорят, что любят (по дружбе или с уважением). Когда тебе пишут множество комментариев о твоей исключительности. Ты веришь. Веришь, что всё будет хорошо. Будет ещё светлая полоса. Но всё становится сложнее, когда это «hugs?» звучит от человека, чей акцент совершенно невыносим, а глаза с особой хитростью разглядывают свою жертву. Илья не любит быть жалким. А вот быть жертвой, как оказалось, вполне. Не на людях. В чужих руках. В одних единственных. Малинин понял это слишком поздно. Тогда, когда обнаружил себя под дверями Пети после проката произвольной. Ночью. Тогда было холодно. Первые пару минут. А потом жарко. Настолько, что мурашки всё ещё бегут по телу. Губы на утро ныли, а бёдра тянуло так сильно, что выйти на лёд было просто невозможно. Илья не знал, что ему сделать, чтобы это закончилось. Он и не хотел. Просто он ощущал себя настолько живым в тот день, что любое объятие приносило ему и наслаждение, и ощущение того, что никто так больше не обнимает, как Петя ночью. И это «hugs» такое чистое и правильное — для всех, кроме них. Потому что Гуменник обнимает так, будто Илья единственный трофей, за которым Петя и ехал на Олимпиаду изначально. Это и приятно, и сумасшествие. Или, если говорить проще и по-русски, «пиздец». Руки у Пети всегда горят странной собственнической горечью. Он прижимает так, будто хочет в себе растворить. А когда Илья чуть ослабляет хватку, чтобы дать знак, что ему в целом достаточно, Петя сжимает сильнее. До хруста в рёбрах. До скулежа куда-то в чужую шею. До мокрых ресниц и сбитого пульса. Малинин когда-то в его руках умрёт. Просто от чувств и от того, как рёбра протыкают лёгкие. Потому что Гуменник оказался жадным человеком, если дело доходит до ответных чувств. А Илья любил. Он признался резко и на нервах. В тот же день, когда пришёл к Гуменнику за спасением. На утро понедельника они уже катались вместе. А после встречали и поддерживали Аделию. Особенно Петя, с которым Петросян успела пройти слишком много к этому времени. Аделия долго обнималась с Гуменником. Он удерживал её, но не сжимал. Она могла дышать, могла говорить, могла даже смеяться, пока Этери Георгиевна рассказывала ей о нелепостях, которые случались на прошлых олимпиадах. Это разряжало обстановку. Но не между ними. Илья грубо толкнул Петю к стене в тот день. Они долго целовались, сжимая друг друга с такой яростью... Гуменнику пришлось менять их местами, чтобы перенять контроль полноценно. Он не любил, когда Илья имеет хоть немного власти в их взаимосвязи. Он кусал, сдавливал, сжимал, прижимал, передавливал, тянул... Илья больно ударился головой о стену позади. Петя тут же отступил и пригладил то место, которое пострадало от столкновения. Илья этой двойственности не мог осознать. В полной мере. Вот Гуменник почти уничтожает его всем собой, а вот он гладит по голове и притягивает ближе — не сжимает, только гладит и совсем нежно обнимает. — Ты ревнуешь? Петя знал. И без этого вопроса. Но ему нравилось, когда Илья намеренно молчит. Лишь бы не признать свою влюблённость, свою бешеную привязанность и совсем глупую тоску по касаниям. Лишь бы не быть тем, кто ревнует, ведь это проявление «неуверенности». Стоило ли говорить, что Гуменник скорее утопится, чем захочет кого-то ещё? Где найти такого же? — Ты такой один. Зачем мне кто-то ещё? Даже сегодня, когда Илья прыгнул 4А+3Т, Петя просто замер. Он долго не мог поверить, что человек, который множество раз упал на произвольной, сейчас уже прыгал с такой резвостью. Его хотелось хвалить. И Петя делал это так, как умел. — Обнимемся? Петя стоял возле Ильи за бортиком. Они смотрели, как катаются девушки-одиночницы. Нет. Им нельзя. Не здесь. Тем более, всё ещё есть те, кто снимают. — Нет. Позже. Малинин шептал. Он прикрыл рот рукой, чтобы не было видно его слов в случае чего. — Но ты же хочешь обняться? Голос Пети оказался слишком близко. Он стоял рядом. Его грудь почти касалась спины Ильи. — Хочу. Но не здесь. В моей комнате. Хорошо? — Мы не закончим на объятиях, — всё, что сказал Петя, прежде чем прекратить приближение к Илье. Он отдалился. А после вообще развернулся, чтобы исчезнуть за дверями. Малинин, если честно, надеялся на то, что Петя максимально честен с ним. Потому что всё самое лучшее, что за последнее время происходило с Ильёй, начиналось с объятий.